Как показывает практика, деньги - это хорошо, но, к сожалению, совершенно недостаточно для счастья.
В полицейском участке Теренса накормили, завернули в чистое одеяло и сфотографировали на руках у хорошенькой служащей полиции. Но когда фотография появилась в газете, никто не воскликнул: «Ах, какой миленький!», никто не пожелал забрать его к себе (правда, один пожилой джентльмен написал, что не прочь забрать к себе хорошенькую служащую полиции).
Жизнь продолжается. И, может быть, в этом и заключается единственный смысл для нас обоих – работать вместе, когда рядом снова кто-то рождается, кто-то выживает, а кто-то... кто-то нет.
если раньше он, стоя перед рупором, предлагал вниманию публики чудеса лжемедицины, то теперь он, стоя перед микрофоном на трибуне, освещенной ртутными лампами, расхваливал своей аудитории чудеса лжеэкономики.
«Научное открытие проходит три стадии: оно отрицается; затем отрицается его значение; и, наконец, оно приписывается не тому».
"Давая каждому простое задание, я словно бы возвращала им смысл жизни. Людям необходимо занятие, чтобы отвлечься от боли и страха. Нужно что-то понятное, доступное, то, что принесёт пользу."
«Одно дело знать, что человек — мошенник и лжец, и совсем другое — сказать ему это в лицо.»
На самом деле белизны бумаги бояться не стоит. Это то же самое, что нервничать перед девственницей.
Африканцы не могут принять европейского христианства. Церковь живет в своем этносе, и нельзя навязывать всем римскую интерпретацию. Царь Соломон плясал перед престолом. И африканец готов плясать. Мы - более древняя церковь, чем римская. Мы хотим быть такими, какие мы есть. Я учился в Риме, я много лет молился в римских церквах. Но мои чернокожие прихожане не имеют этого опыта, почему я должен требовать от них отказа от их природы, настаивать на том, чтобы они становились Римской церковью? Церковь не должна быть так централизована. В поместной свободе - универсализм!
Чёрт, это было, мать его, фантастично. И не похоже ни на что. Ни на один из предыдущих опытов, которые у меня были. Потому что там была голая физиология, а здесь – чувства.
Она так... суетилась из-за меня. И так твердо знала, чего хочет. Это невероятно волновало.
Стоит возомнить о себе, что ты гений, и на этом все заканчивается: начинаешь думать, что все, что ты делаешь, - шедевр.
Грязь не сало, конечно. Обсыпается.
Когда ты загнан и забит
Людьми, заботой, иль тоскою;
Когда под гробовой доскою
Всё, что тебя пленяло, спит;
Когда по городской пустыне,
Отчаявшийся и больной,
Ты возвращаешься домой,
И тяжелит ресницы иней,
Тогда - остановись на миг
Послушать тишину ночную:
Постигнешь слухом жизнь иную,
Которой днем ты не постиг;
По-новому окинешь взглядом
Даль снежных улиц, дым костра,
Ночь, тихо ждущую утра
Над белым запушённым садом,
И небо - книгу между книг;
Найдешь в душе опустошенной
Вновь образ матери склоненный,
И в этот несравненный миг -
Узоры на стекле фонарном,
Мороз, оледенивший кровь,
Твоя холодная любовь -
Всё вспыхнет в сердце благодарном,
Ты всё благословишь тогда,
Поняв, что жизнь - безмерно боле,
Чем quantum satis** Бранда воли,
А мир - прекрасен, как всегда.
Я люблю те предметы, который трогают мое сердце и заставляют меня проливать слезы нежно скорби!
Ты, кроме того, и мечтатель, а ведь это тоже нехорошо: свихнуться, брат, можно!
С таких тихих, очищающих слез начинается процесс выздоровления человеческой души - древнее и необъяснимо таинственное чудо, как сама жизнь.
... под именем Розы Мамаевой Кудесников был принят на работу в небольшое туристическое агентство «Пляжный бум» на должность секретарши...
— Ты когда-нибудь сидела на диете? — спросила Люся новую секретаршу, втайне наслаждаясь тем, что у той фигура еще хуже, чем у нее. Эти широченные плечи… А ноги!
— Мне не надо, — честно ответил Кудесников. — Ничто и никогда не превращается во мне в жир.
— Неужели ты не испытываешь угрызений совести, когда ешь мучное?! — не поверила Люся.
— Нет, — твердо ответил Кудесников, глухонемая совесть которого давно уже оставила попытки вступить с ним в диалог. — Если я постоянно буду думать о том, что ем, масса важных вопросов останется без внимания.
Пишут, что престол упразднен и что чины находятся в затруднительном положении о избрании наследника и оттого происходят возмущения. Мне кажется это чрезвычайно странным. Как же может быть престол упразднен? Говорят, какая-то донна должна взойти на престол. Не может взойти донна на престол. Никак не может. На престоле должен быть король. Да, говорят, нет короля, – не может статься, чтобы не было короля. Государство не может быть без короля. Король есть, да только он где-нибудь находится в неизвестности.
- Ты так любишь свиней?
- Свинину люблю, особенно свиные ножки. Будь у свиней не четыре, а восемь ног, я ещё больше любил бы их.
Всякая философия, приходится сказать это, неизбежно заключена в некий роковой круг без исхода. В области нравственности она сначала предписывает сама себе закон, а затем начинает ему подчиняться, неизвестно, ни как, ни почему; в области метафизики она всегда предварительно устанавливает какое-то начало, из которого затем, по ее воле, вытекает целый мир вещей, ею же созданных.
- А это что? – спросил Голицын, указывая на маленькую вещицу из слоновой кости и золота.
- Блошная ловушечка. Видите, трубочка со множеством дырочек, снизу – глухие, а вверху – открытые. Стволик, намазанный медом, ввертывается в трубочку; блошки попадают в дырочки, прилипают к меду и ловятся, - объяснила Маринька. – Бабушка сказывает, что эти ловушечки носились на груди у модниц на шелковой ленточке.
- Надо же такое выдумать, - рассмеялся Голицын. Маринька посмотрела на него молча, с тихою строгостью, и он понял, что не надо смеяться: эти бедные памятки старого века ей милы и дороги. Она ведь и сама немного похожа на них; в ее собственной прелести – благоухание прошлого. Да, не надо смеяться над прошлым: мы посмеемся над нашими дедами, а наши внуки - над нами. Каждому свой черед, и своя блошная ловушечка у каждого.
Западному человеку знакомы многие странные вещи, но крокодил обыкновенно не входит в круг этих знакомств.
Отшельником живу, Екатерининский канал 105.
За окнами растет ромашка, клевер дикий,
Из-за разбитых каменных ворот
Я слышу Грузии, Азербайджана крики.
Из кукурузы хлеб, прогорклая вода.
Телесный храм разрушили.
В степях поет орда,
За красным знаменем летит она послушная.
Мне делать нечего пойду и помолюсь
И кипарисный крестик поцелую
Сегодня ты смердишь напропалую Русь
В Кремле твой Магомет по ступеням восходит
И на Кремле восходит Магомет Ульян:
"Иль иль Али, иль иль Али Рахман!"
И строятся полки, и снова вскачь
Зовут Китай поднять лихой кумач.
Мне ничего не надо: молод я
И горд своей душою неспокойной.
И вот смотрю закат, в котором жизнь моя,
Империи Великой и Просторной.
Священно не общество, не государство, не нация, а человек.