- ... Я не боюсь времени.
- Но оно идет.
- Именно поэтому, Агафрена. Глупо бояться того, что нельзя изменить. Время - данность, от него никуда не деться, его можно лишь принять.
Фундаментальный атеист не лучше фанатика с огнем, серой и Библией наперевес.
"Чудеса растут там, где посажены их ростки".
Мысль о том, что сон — это маленькая смерть, вполне банальна, но от того не становится менее справедливой. Каждое утро в нашей постели просыпается немного другой, немного не тот человек, что ложился в нее вечером. Мы редко об этом задумываемся, но чувствовать — чувствуем.
Вы обладаете способностью видеть суть слов, отличая правду от обмана, но здесь вам это не поможет. Такалида – проклятая земля. Нельзя удаляться от нашего берега. Берег защищает Зверь, живущий в лесу. Мы не ходим в лес, а он не пускает в него демонов и прочее, что может оказаться даже страшнее демонов. Лес – территория Зверя, лесные границы священны и запретны. Никому не позволено их переступать. Мы переступили. Мы слишком далеко ушли от берега. Мы пришли в землю сгоревших камней. В край демонов. Место, где сохранилось древнее зло. Я чувствую, как следит оно за нами, выжидая момент. Зверь не сможет ему помешать, у него нет власти там, где не могут расти деревья. А если бы и была, не стал бы, мы нарушили священную границу. Тот шум, что мы часто слышим неподалеку, создается его поступью. Он идет за нами и ждет. Ждет, когда Такалида нас накажет. Увидев это, Зверь вернется на берег и станет защищать его, как защищал все минувшие годы. Вот только нас там уже не будет.
...Огонь и дым остались позади, а в легкие врывалась грозовая свежесть. Игнат запрокинул лицо к небу и увидел…
Над миром летела вещая птица: ее крылья были похожи на черные тучи, а когти – на белые молнии. Лица ее не рассмотрел Игнат: птица летела с востока на запад, и маховые перья задевали облака, пока, наконец, не пропороли острым краем их округлые животы. И тогда на землю, как из худого ведра, хлынул ливень. Он вымывал из деревни огонь и тьму, и навь, и гниль, и оставлял после себя чистоту, прощение и покой. Подтянув колени к груди, Игнат упал обожженной головой в прохладную мякоть земли и закрыл глаза. И не слухом – но всем сердцем и всей душой слушал песню – без слов. Прощальную песню вещей птицы:
– От востока до запада, от севера до юга прольется не дождь – прольется вода живая. И с перьев моих уйдет в землю. Из земли – в родники. Из родников – в реки. Из рек – в моря. И с моря поднимется семь облаков. И в первом облаке – будет Явь. И во втором облаке – будет Свет. И в третьем облаке – будет Дождь. И в четвертом облаке – будет Плод. И в пятом облаке – будет Мир. И в шестом облаке – будет Жизнь. И в седьмом облаке – будет Бог. Укроют они землю от хулы всякой, напраслины, от острия в темноте, от яда в сосуде, от грома и молнии, от гнева и наказания, от льда и огня, от черного дня. Так было, так есть, так будет до скончания времен, и Слово мое истинно и крепко, ибо Слово мое – Любовь...
Например, как одеваться – или как не одеваться. Особенно это беспокоило пожилых женщин с несложившейся личной жизнью и представителей среднего партийного и профсоюзного звена. Как воспитывать детей – тоже, как правило, волновало тех, у кого с собственными детьми ничего не получилось.
– Нужно ли современным детям читать Гайдара и литературу, на которой воспитывалось поколение 30-х?– Обязательно.– Возможно, они вырастут несчастными в нашей обывательской жизни…– Конечно. Скорее всего, А кто вырастет счастливым в нашей обывательской жизни, того лучше бы вообще не было. (Смех в зале)– Какую литературу тогда читать?– Вот именно такую, которая позволит ребенку вырасти несчастным, потому что от счастливых уже не продохнешь.(Смех в зале)
Ничто не вызывает у нас столь мучительных страданий, как резкая и внезапная перемена.
Когда речь идет о моде, даже самой разумной женщине нельзя доверять.
Я редко прихожу туда, куда хотел, но почти всегда прихожу туда, куда надо.
Я не хотел причинять им вред, я только хотел убивать их.
Иммиграционное законодательство США особым образом относится к беженцам из КНДР, и поэтому Шин, обладающий уникальным статусом перебежчика, родившегося и выросшего в лагере для политзаключенных, имел шансы быстро получить разрешение на постоянное проживание в Америке.
Всегда ори с толпой - мое правило. Только так ты в безопасности.
Женщина сильна по-настоящему только тогда, когда любовь и личные интересы в ней одинаково сильны; когда же ею движет что-нибудь одно, женщина так же уязвима...
Сей случай, описанный византийскими историками, достоин любопытства и примечания. «Греки (повествуют они) взяли в плен трех чужеземцев, имевших, вместо оружия, кифары, или гусли. Император спросил, кто они? Мы — славяне, ответствовали чужеземцы, и живем на отдаленнейшем конце Западного океана (моря Балтийского). Хан аварский, прислав дары к нашим старейшинам, требовал войска, чтобы действовать против греков. Старейшины взяли дары, но отправили нас к хану с извинением, что не могут за великою отдаленностию дать ему помощи. Мы сами были 15 месяцев в дороге. Хан, невзирая на святость посольского звания, не отпускал нас в отечество. Слыша о богатстве и дружелюбии греков, мы воспользовались случаем уйти во Фракию. С оружием обходиться не умеем и только играем на гуслях. Нет железа в стране нашей: не зная войны и любя музыку, мы ведем жизнь мирную и спокойную. — Император дивился тихому нраву сих людей, великому росту и крепости их: угостил послов и доставил им способ возвратиться в отечество». Такое миролюбивое свойство балтийских славян, во времена ужасов варварства, представляет мыслям картину счастия, которого мы обыкли искать единственно в воображении. Согласие византийских историков в описании сего происшествия доказывает, кажется, его истину, утверждаемую и самыми тогдашними обстоятельствами севера, где славяне могли наслаждаться тишиною, когда германские народы удалились к югу и когда разрушилось владычество гуннов.
Людей нужно время от времени хвалить - доброе слово значит не меньше, чем деньги и чины.
«Папа говорил, что, если есть возможность вступить в открытый бой, не нужно прятаться от страхов. Лучше один раз пережить ужас и расправиться с угрозой, чем долгое время томиться в ожидании.»
Чувство взаимной симпатии обычно возникает от первого впечатления: прямой взгляд и открытая улыбка вызывают ответный ласковый взор и улыбку.
Я рассказал про отпечатки пальцев на бокале, про исчезнувшую «максиму», Затем рассказал про «русскую рулетку».
– И ты играл?
– Шесть раз, – подтвердил я, не отрывая взгляда от подъездной дороги.
Она изумленно вытаращилась на меня.
– Ты с ума сошел! Шесть к одному – ты должен был быть трупом!
Я улыбнулся.
– А тебе приходилось играть?
– Я никогда не пойду на это. Мне не нравится чересчур высокая вероятность размозжить голову.
– Ты думаешь так же, как и большинство людей. И Бек так думает. Он полагает, вероятность один к шести. Но на самом деле вероятность один к шестистам. Или к шести тысячам. Если зарядить один тяжелый патрон в хорошо сработанный, ухоженный револьвер вроде «Анаконды», будет просто чудо, если барабан остановится с патроном в верхнем положении. Вращательная инерция постарается развернуть его патроном вниз. Этому помогут точный механизм, немного смазки, сила тяжести. Я не идиот. «Русская рулетка» значительно менее опасна, чем думают люди. И ради того, чтобы меня наняли на работу, стоило пойти на такой риск.
В школьный курс Марко Вовчок вошла как автор сентиментальных повестей о тяжкой доле «закріпаченого селянства». В жизни же это была расчетливая литературная дама, умевшая не хуже «дикого помещика» закрепощать своих поклонников. Влюблявшиеся в нее неизменно разбивали свою карьеру или умирали страшной смертью.
Сильный организм Николая Семеновича Карташева начал изменять ему. Ничего как будто не переменилось: та же прямая фигура, то же николаевское лицо с усами и маленькими, узенькими бакенбардами, тот же пробор сбоку, с прической волос к вискам, - но под этой сохранившейся оболочкой чувствовалось, что это как-то уже не тот человек. Он стал мягче, ласковее и чаще искал общества своей семьи.
В жизни ни в чем нельзя быть уверенным...
Улисс» -это книга, в которой происходит движение к разрушению мира, как говорит Юнг; Э.-Р.Курциус подтверждал, что роман коренится в метафизическом нигилизме и что в нём макрокосм и микрокосм основываются на пустоте, в то время как вся культура человечества взрывается, сгорая в прах, как при
космической катастрофе ; и Ричард Блэкмур напоминает, что «Данте пытался придать порядок вещам лишь в разуме и в традиции, тогда как Джойс отвергает всё это и даёт тип нигилизма в порядке иррациональном». Во всех этих случаях предполагается, что сущность книги состоит в беспорядке; но поскольку беспорядок и разрушение сумели проявиться в столь явной мере и стали передаваться читателю, им с необходимостью должен быть придан некий порядок.
Тем, кто клюет на удочку аферистов, я завидую только в одном - они все еще не разучились верить людям.