– Мяу! – заорал кот возмущенно. Прыгнул на постель. – Обманул… обманул? Думаешь, обманул? Ничего личного… но, понимаешь ли… девять жизней… надо отрабатывать…На мягких лапках кот подошел к лицу колдуна и улегся ему на шею. Старик захрипел. Кот смущенно улыбнулся и протянул лапку к его рту. Из бархатных подушечек выскользнули кривые желтые когти.– Ничего личного, – виновато повторил кот. – Но… девять жизней…В эту секунду последние остатки моста – зеленые, будто луга Радуги, вспыхнули и растаяли дымком. И одновременно, разбив стекло, в комнату кубарем вкатилась маленькая рыжая собачка – мокрая, дрожащая и очень, очень сосредоточенная.– Мяу! – растерянно вякнула черная тварь на шее колдуна. В следующую секунду собачьи челюсти сжались на ее шее, встряхнули – и отшвырнули прочь.– Ничего личного, – сказал пес. – Но у меня одна жизнь.
в конце концов, важно не то, сколько плохих мыслей нас посетило, а то, от скольких мы сумели отказаться, выбрав верный путь.
Когда он в усадьбе Вебстеров представлял себе разум, свободный от шор, не скованный канонами обветшалого мышления, ему казалось, что достаточно найти такой ум, и задача будет решена.
И вот этот разум перед ним. Но выходит, что этого мало. Чего-то недостает – чего-то такого, о чем не подумал ни он, ни деятели в Женеве. Недостает черты человеческого характера, которая до сих пор всем представлялась обязательной.
Общественные отношения – вот что много тысяч лет сплачивало род людской, обуславливало его цельность, точно так же как борьба с голодом вынуждала муравьев действовать сообща.
Присущая каждому человеку потребность в признании собратьев, потребность в некоем культе братства, психологическая, едва ли не физиологическая потребность в одобрении твоих мыслей и поступков. Силой, которая удерживала людей от нарушения общественных устоев, которая вела к общественной взаимовыручке и людской солидарности, сближала членов большой человеческой семьи.
Ради этого одобрения люди умирали, приносили жертвы, вели ненавистный им образ жизни. Потому что без общественного одобрения человек был предоставлен самому себе, оказывался отщепенцем, животным, изгнанным из стаи.
Конечно, не обошлось и без страшных явлений: самосуды, расовое гонение, массовые злодеяния под флагом патриотизма или религии. И все же именно общественное одобрение служило цементом, на котором держалось единство человечества, который вообще сделал возможным существование человеческого общества.
А Джо не признает его. Ему плевать. Его ничуть не трогает, как о нем судят. Ничуть не трогает, будут его поступки одобрены или нет.
Солнце припекало спину, ветер теребил деревья. Где-то в зарослях запела пичуга.
Так что же, это определяющая черта мутантов? Отмирание стержневого инстинкта, который сделал человека частицей человечества?
Неужели этот человек, который сейчас читает Джуэйна, сам по себе живет благодаря своим качествам мутанта настолько полной, насыщенной жизнью, что может обходиться без одобрения собратьев? Неужели он в конце концов достиг той ступени цивилизации, когда человек становится независимым и может пренебречь условностями общества?
«Ты знаешь, порой ты сам себе удивишься, если узнаешь, как далеко ты можешь пройти, просто ставя одну ногу впереди другой».
Есть птица в лесу, чье пение вас останавливает и заставляет вас покраснеть.
Есть на башне часы, которые не отбивают время. Есть овраг, где скрываются белые звери. Есть собор, который опускается в землю, и озеро, в котором вода поднялась.
Есть небольшой экипаж, оставленный на лесосеке или быстро катящийся вниз по тропе и украшенный лентами.
Есть маленькие бродячие комедианты, что видны на дороге, сквозь листву на опушке леса.
Наконец, есть кто-то, кто гонит вас прочь, когда вас мучают голод и жажда.
Отличное шоу. Ни одного сухого сиденья в зале!
все в мире обязательно влияет на все в мире
– Смотря что ты подразумеваешь под словом «правда».
– Истина – одна!
– Да неужели?
Тут мне предложение руки и сердца сделали, так что я просто не мог пропустить такой момент! Почему то я уверен, что второго раза в м
оей жизни уже не будет.
Тогда он ещё не подозревал, что природа не терпит пустоты. Утратив привычный смысл жизни, ты обязательно обретёшь новый. Если не сдашься. Если только не сдашься.
Вот так всегда! Только что чувствовал себя молодым красавцем, а тут уже пенсию несут!
Продолжая наворачивать круги вокруг моей мокрой головы, ящер недовольно пыхтел и бросал обвиняющие взгляды. А еще он с завидным постоянством дергал украшенной мощным гребнем головой. Я даже заподозрила, что у него нервный тик случился после знакомства со мной. Странная светящаяся загогулина на его лбу то ярко вспыхивала голубым, то тускнела, отвлекая мое внимание от клекота, то и дело переходящего в лай. О том, что все эти жесты и звуки были приглашением прокатиться на чешуйчатой спине, я догадалась, когда животное снова нырнуло, после чего всплыло прямо подо мной. Чешуя его была скользкой и влажной, но он не убирал крылья и двигался предельно осторожно, чтобы мое уставшее от потрясений тело не скатывалось обратно в воду. Хотя озеро это, если честно, было значительно теплее предыдущего. Или мне просто так показалось из-за того, что сюда я попала с холода, а в водопад — из тепла?
Ящер доставил меня к обрывистому берегу, после чего сложил за спиной крылья, до этого момента заслонявшие мне обзор. Упираясь на руки, я отлепила верхнюю часть туловища от его прохладного бока и осмотрелась. Темно-фиолетовое небо, усыпанное звездами. Два ночных светила на его бархатном фоне. Обрыв в нескольких метрах от нас и… сидящий на его краю мужчина с нечеловечески белой кожей. Ну здравствуй, белый лис! Давно не виделись. Впервые за последние дни я пожалела о своем улучшенном зрении и способности различать цвета в ночное время суток. Мне хватило всего пары секунд, чтобы узнать в незнакомце белокожего насмешника.
Их губы встретились, и она забыла обо всём на свете.
Он ел так, будто это не мороженое, а капустный суп или манная каша с комочками. Через «не хочу» — называла это мама.
Не твердите: "Во мне нет ничего особенного". Мы так жестоки к себе, особенно, когда сравниваем себя с другими.
Иногда кошмары бывают полезны.
Людей прошлого века, которые зачитали до дыр эту книжку, Пете было откровенно жалко. А позапрошлого – так вообще. Ужас, какая у них была жизнь! Одна вой на чего стоила! И вторая тоже. Их же вроде две было, великие? Ну да, две: с Наполеоном и Гитлером…
Перед лицом денег забываются не только пятна на репутации, но и полное её отсутствие.
-Черт побери!- выругалась она, ткнула в листок ножом для масла, после чего несколько раз повторила "Черт побери!" все более слабеющим голосом.
"КИНГ- СИТИ", - было написано на бумаге.
-Да знаю я , знаю, - пробормотала она.
Никто из сидевших вокруг ничего не заметил Все знали, что молодые люди часто кричат, тыча ножом в стол.
- Он, во-первых, не первой свежести...
- Агнес, - перебила меня Ранди, - в мужчинах не это главное. Он тебе не овощ, чтобы гнить.
Выживут только параноики. © Эндрю Гроув
Смертный страх важен не менее любви. Он пронзает нашу жизнь до глубины нутра - и так мы понимаем, кто мы есть. Попятишься, прикроешь глаза? Или тебе хватит сил шагнуть к обрыву и заглянуть в бездну? Хочешь ты знать, что там обитает, или и дальше жить в сумеречном самообмане, где нас заточил этот мир торгашей, где мы заперты, как слепые гусеницы в вечном коконе? Что ты сделаешь - зажмуришься, съёжишься и умрёшь? Или с боем пробьёшься наружу и взлетишь?
Мы приходим в этот мир незваными и, если повезет, обретаем особую цель, которая возносит нас над голодом, нищетой и ранней смертью, составляющими, о чем не след забывать, общую участь.
Я распрощался и быстро-быстро, неровной походкой опиумного курильщика зашагал прочь, не слушая предложений сопроводить до дома. На глаза попалась открытая кондитерская лавка, туда и завернул.
— Кофе и эклеры с белковым кремом, — сделал я заказ и тяжело оперся о высокий столик.
— Мы скоро закрываемся! — предупредил хозяин.
— Кофе и эклеры с белковым кремом, — повторил я, — засахаренный фундук, сливочные помадки, безе, сахарное печенье и пару пирожных. Да, вот этих, с краю. Эклеры и пирожные съем здесь, остальное взвесьте по триста грамм и упакуйте. Заберу с собой.
Хозяин подбил на счетах сумму и выпроваживать припозднившегося посетителя не стал. Поставил на огонь кофе, вынес эклеры и пирожные, сам вернулся за прилавок собирать заказ.
— Сахар, молоко? — уточнил он, когда закипела вода.
— И то и другое, — ответил я, расправляясь с эклерами.
Затем долил в выставленный на стол кофе сливок, закинул в него три кусочка рафинада и приступил к вдумчивому поглощению миндальных пирожных.
Туман в голове начал понемногу рассеиваться, мир вновь обрел краски, стих шум в ушах. Убойная доза сахара успокоила нервы ничуть не хуже стакана водки.
К тому же время лечит. Пусть и не всем пациентам суждено дожить до полного исцеления, но так оно и есть. Лечит.
Я вытянул перед собой руку. Пальцы не дрожали.
Вот и замечательно. Любовь — это святое, но вовсе не уверен, что к ней относится безответное обожание незнакомого человека. Это, скорее, из области психических расстройств.
У меня хватит духу на все, чем не оскорбится глубинная правда души.