Прав мой рысенок, как ни обидно это признавать! Мурчать надо погромче, пока она сидит на дереве, чтоб от меня спрятаться! Пусть шипит и фыркает… Я должен мягко, нежно, постепенно приучить ее к мысли, что я… как там? Незлой самец?.. Прелестное определение!
Поэтому сейчас позавтракаем – и домой. Тебе ещё столько всего предстоит! Ну… что вы там, женщины, делаете перед свадьбой? Нервничать нужно, переживать, чтобы быть красивее всех; днями скупать всё подряд, а вечерами падать с ног от усталости. Говорю, и так жалко тебя становится.
Поэтому сейчас позавтракаем – и домой. Тебе ещё столько всего предстоит! Ну… что вы там, женщины, делаете перед свадьбой? Нервничать нужно, переживать, чтобы быть красивее всех; днями скупать всё подряд, а вечерами падать с ног от усталости. Говорю, и так жалко тебя становится.
Если личная жизнь не складывается, нужно научиться видеть в мужиках плюсы! – хмыкнул красавец, перебирая пальцами мои бумаги и закатывая глаза. – А не то, что этот – скотина, этот – подлец, этот – бомж, этот – урод, этот – придурок!
Не успела убежать, не отвертишься рожать.
He-а. Как бы ты ни старался, сборник загадок для первоклашек ты не переплюнешь. Как сейчас помню одну. Знает девочка любая, что морковка… Варианты: оранжевая, голубая, зеленая и розовая, — заметил Каннибал Лектор, цыкая зубом.
я буду уходить туда, куда меня пошлют с таким видом, что консульство этого самого места устанет выдавать визы.
Если ты — первая, значит, мужчина ушел ко второй. Если ты вторая, то, значит, живы еще воспоминания о первой. Поэтому, когда очередь «икать» дошла до меня, я скромно сообщила, что я — первая. И тут же тихонько добавила, «…и единственная! Расчет окончен!».
Все. Аут. Заикающийся физрук с дефектом речи. Я сглотнула, понимая, что кадровый голод — не тетка, но это попахивает настоящим садизмом со стороны учебного заведения.
Морда в глине, в попе ветки — это я ползу с разведки!».
Видать из-за того, что я училась хорошо, я заработала призовую игру в виде пяти лет протирания джинсов по специальности «Психолог» в местном вузе. Там я окончательно поняла, что с такими психическими отклонениями, как у меня, мне самой нужна квалифицированная помощь доктора с крепкими нервами.
А что это у нас там на донышке? Ничего себе! Нижнее белье! О! Да он — шалунишка! Мы знакомы всего два месяца, а уже такие намеки? Две пары необъятных труселей с оборочками бережно сложены в пакетик. Я знаю, что с ними нужно делать! О Боже! Как же я раньше — то не догадалась! Их нужно спрятать на черный день! Я знаю, что настанет тот день, когда на диванах после меня будет оставаться Марианская Впадина. День, когда мне придется платить сразу за два места в маршрутке… День, когда подо мной сломается первый стул, и когда моя попа, обтянутая лосинами станет преступлением и наказанием одновременно, кокетливо просвечивая сквозь растянутую ткань кратеры целлюлита. И именно в этот день, я полезу в шкаф, достану эти трусы. Я-то переживала, что мне придется покупать обычные трусы и натягивать их на ночь на холодильник, чтобы с утра они на меня налезли, а тут уже готовые! На вырост.
В такой огромной коробке лежат… раз… два… три… Целых восемь конфет! Восемь! Зато расположились они так, словно таежные поселки. От одной конфеты до другой три дня пути и сорок километров девственной тундры. Бедняжки… Каждая из них страдает от невыносимого одиночества, размышляя о том, есть ли жизнь в других ячейках или нет? Потекшая глазурь покрылась белесым налетом, а шуршащая бумажка, которая с большим трудом отлипла от содержимого, напоминала использованный пипифакс. Отложу их на тот случай, если мне захочется свести счеты с жизнью нетривиальным способом.
В такой огромной коробке лежат… раз… два… три… Целых восемь конфет! Восемь! Зато расположились они так, словно таежные поселки. От одной конфеты до другой три дня пути и сорок километров девственной тундры. Бедняжки… Каждая из них страдает от невыносимого одиночества, размышляя о том, есть ли жизнь в других ячейках или нет?.
Сомнения клубком ядовитых змей сворачивались в груди… Я не из тех людей, которые отмахиваются от всего, что не вписывается в их представление о мире. Я привыкла рассматривать любые варианты
хорошо запомнила слова отца перед их с матерью отъездом: «Эсми, говори только то, в чём уверена, не давай людям ложных надежд. Ты можешь показаться чёрствой и холодной, но это сделает тебя честным человеком…»
Когда ты не распоряжаешься своей жизнью, когда только Король решает, с кем тебе быть и кого любить, учишься игнорировать окружающих.
Ведьма – это не профессия, это стиль жизни.
– Пусть отец отдаст меня за нормального мужчину.
– А почему ты думаешь, что этот ненормальный?
– По-вашему королю, который разбирается в математике, можно верить? Да он даже невесту выбирает по цифрам!
Если бы короля спросили, в чём он видит смысл смотрин, Ромион бы ответил: хороший повод напоить своих лордов – да и чужих тоже – сывороткой правды.
Любовь стоит того, чтобы ради нее рискнуть или немного поступиться гордостью.
Ты не любил её, иначе великая сила безрассудства охватила бы тебя.
Бедняжка 18 раз была замужем, не считая легких увлечений.
Из полученного опыта я вынес три урока. Во-первых, быть дирижером — это, по сути, работа для одного человека, хотя мы находимся среди сотен исполнителей и тысяч наблюдателей. Порой мы чувствуем себя очень одиноко, даже когда рядом есть другие, и решать сложные задачи приходится нам и только нам. Во-вторых, эти задачи трудны и непредсказуемы. Однако, подготовившись, отрепетировав и выступив, мы двигаемся дальше. То есть наши стрессы кратковременны, и обычно мы живем достаточно долго. В-третьих, цель любого выступления — не последняя нота. Цель — скорее момент, когда последняя нота закончилась. Это дерево, а не платформа.
Из многих покойных солистов, которым я аккомпанировал на сцене «Голливудской чаши», включая Джорджа Гершвина, чье исполнение «Суони» было записано на перфоленту для механического пианино, и Эриха Вольфганга Корнгольда, игравшего на рояле, самым большим вызовом и откровением стала вторая часть Второго концерта для фортепиано Рахманинова, сыгранная самим композитором.