Рояли множатся! А уж деньги...
Пытаюсь как-то облегчить свое положение, без конца покупая все новые чемоданы и чемоданчики, все на колесиках, в тщетной надежде, что хоть стандартный набор уложу как полагается, элегантно. Правда, в дорогих отелях плюют на элегантность, они и глазом не моргнут, обнаружив в багажнике нового постояльца свежий скелет в драном мешке из-под картошки, — просто отнесут его в номер вместе с остальными вещами…
«Откровенность зачастую портит хорошие отношения, а вовсе не укрепляет их...»
Человек, который слишком много думает о деньгах, беден, - сказал Альфред. – Интересно, доживем ли мы до того, что банков не станет, как и денег. А между тем, просыпаясь каждое утро, я не без восторга обнаруживаю, что спал на шелковых простынях.
Случайная встреча тем радикальнее изменит его жизнь, чем она скоротечней и безнадежней. Его чувствам не суждено будет заслужить одобрение мира. Они разобьют ворота души, которые казались несокрушимыми.
Война была проиграна. Его книга дописана и вскоре будет опубликована в новой Германии. Еще каких-то полгода назад можно было рассуждать о патриотизме и национальном самосознании, теперь все говорили только о раненых и убитых. Газеты писали о карточной системе и иссякающих запасах. Кайзер ушел, и никто не знал, кто придет ему на смену. ...Если бы пришел Бертрам, Томас спросил бы его, зачем было развязывать войну, если оказалось, что ее так легко проиграть? А еще ему хотелось бы знать, остались ли у Германии поводы для гордости?
Он никогда не упоминал об этом вслух, и ни Клаус, ни другие члены семьи понятия не имели о мыслях, что бродят у него в голове. Вместо этого Томас доверял свои мысли дневнику. А теперь где-то в Германии страницы его дневника внимательно изучают те, кто только и ждал повода разрушить его репутацию.
Он остался один, но разве это не мечта любого писателя?
Человек, который слишком много думает о деньгах, беден.
Я хочу, чтобы этот Гитлер оставил нас в покое, - ответила Катя. - Бавария и без него отнюдь не райское место. Даже подумать страшно, на что она будет похожа с ним.
Ты должен учиться думать. Ты никогда не станешь писателем, если не научишься думать своей головой.
После тридцати никто не имеет права обвинять родителей в чем бы то ни было.
После тридцати никто не имеет права обвинять родителей в чем бы то ни было.
Смерть – лишь начало
- … Кажется, здесь дело в холме. Тот, кто однажды вступает на него, должен остаться здесь навечно
...мы связаны друг с другом невидимыми нитями. Иногда мы не в силах терпеть их натяжение, и тогда я говорю тебе: «Давай сходим куда-нибудь – просто так. Просто поговорим. Никаких фотографий и никаких статусов в соцсетях». Чтобы я мог услышать твой голос и запомнить, как ты выглядишь в этом бежевом платье...
Когда ты выходишь из дома, и ветер прикасается к твоим волосам, что ты чувствуешь в этот момент? Ты стоишь на пороге нового дня, впереди встречи и разговоры по телефону, и наверняка не произойдет ничего неожиданного: кто-нибудь обязательно тебе улыбнется, ты обратишь на эту улыбку внимание, и услышишь беззвучное "Какая красотка". Эта мысль, выскользнувшая из головы незнакомца, превратится в невидимое облако, сквозь которое ты пройдешь, как ни в чем не бывало, и только подумаешь: "Этот оттенок помады мне все-таки идет". Но ведь дело не только в нем. Тебе идет это настроение. В нем даже больше волшебства, чем в платье, которое и в этот день и во все остальные, как только ты его надеваешь, становится частью тебя.
Весь этот день ей будет только двадцать. Она с утра включает телевизор. И смотрит новости с туманных побережий о том, как протекает время жизни. Пока весь мир с его двоичным кодом уже стремится в сумрачную осень, здесь в комнате еще таится лето, приблизившись к лицу неимоверно. Сегодня город выйдет за пределы невидимого царства сновидений. Предчувствие бессмертия вольется в четыре измерения пространства. Отдай полсмерти за прикосновенье всегда непредсказуемого счастья. И я узнаю вязкий и прохладный вкус черной кока-колы на губах.
На этой фотографии в твоем лице столько счастья, столько тайны, я не знаю, что и думать. Мне кажется таким странным и притягательным то, что у тебя несимметричной расцветки рукава. Это так забавно и непонятно одновременно, что я перевожу взгляд то на твое платье, то на твой взгляд, то на твою улыбку, которая мне кажется прекраснейшей из всех улыбок на свете. Но как все таки тебе идет это сочетание цветов, этот строгий ворот, но я не думаю, что бы если кто то решил тебе подражать, и вздумал повторить твой стиль, то у нее ничего бы не получилось, потому что это может произойти только с тобой. В этих рукавах вся ты. Твой характер, твоя судьба зашифрованы в этих узорах. Я загипнотизирован этой фотографией, этим платьем, этой улыбкой, этим взглядом. Почему бы и нет? Обычно я куда более сдержан… Это все твоя фотография… Твоя фотография…
Ты так прекрасна, что мне хочется увидеть фильм с тобой в главной роли. Ты прекрасна каждое мгновение, и мне хочется остановить каждое из них. Но особенно то самое, когда ты понимаешь, что влюблена. Я знаю, что хочу слишком многого, но разве стоит хотеть что-нибудь еще?
О, безусловно, он любил Андрея. Все-таки, это был его сын, и мужчина гордился им. Но…, не настолько сильно, чтобы жертвовать своими интересами.
– Но человеческая история знает не один пример того, как люди осознанно шли на геноцид. В том числе – умные и образованные люди.
- В первую очередь умные и образованные, - поддержал друга Брэн. – Другие просто не способны возглавить и привести в осуществление план такого масштаба.
Пока нет внуков, король ещё не совсем король. Просто состарившийся принц.
- Садись, дружок. Я тут работаю судьей, начальницей тюрьмы, инспектором приютов, ну и волшебницей.
- И как платят?
- Неважно...
Привыкнешь жить на всём волшебном и вдруг шкатулочку подтибрят...