Сила возникает в духе.
-Ибо тот, кто поднимает меч, чтобы навести мир, уже проиграл битву
"Ребенок словно весна. То солнце выглянет - и тогда ясно и очень весело и красиво. То вдруг гроза - блеснёт молния и ударит гром. А взрослые словно всегда в тумане. Тоскливый туман их окружает. Ни больших радостей, ни больших печалей. Все как-то серо и серьезно. Ведь я помню. Наша радость и тоска налетают как ураган, а их - еле плещутся."
Но я ребенок, я теперь по-другому меряю время. У меня теперь другие часы, другой календарь. День мой — вечность, которая делится на короткие секунды и долгие столетия.
Вопросов у меня очень много – отчего взрослые не любят наших вопросов? Ведь того, что было так давно и так далеко, могут не знать и взрослые. Почему они никогда не признаются в том, что не знают чего-нибудь? Они ведь могли бы прочесть потом в книжке или спросить того, кто знает больше. Или догадаться. Им легче…
Когда я снова стану учителем, я попробую найти с учениками общий язык. Чтобы не было как бы двух враждебных лагерей: с одной стороны класс, а с другой – учитель и несколько подлиз. Попробую, нельзя ли сделать так, чтоб была взаимная откровенность.
Не знаю, чаще ли мы улыбаемся, чем взрослые. Только их улыбки мало что говорят, а вот наши мы хорошо понимаем – иногда улыбкой больше скажешь, чем словом.
Детям кажется, что взрослому мама не нужна, что только ребёнок может быть сиротой. Чем старше люди, тем реже бывают у них родители. Но и у взрослого много таких минут, когда ему тоскливо без матери, без отца, когда ему кажется, что только родители могли бы его выслушать, посоветовать, помочь, а если надо, то и простить и пожалеть. Значит, и взрослый может чувствовать себя сиротой.
Когда я был взрослым, то, увидев снег, я уже думал о том, что будет слякоть, чувствовал на ногах мокрую обувь, «а хватит ли на зиму угля?». Ну и радость – она тоже была, но словно присыпанная пеплом, загрязнённая, серая. Теперь я чувствую одну только прозрачную, белую, ослепительную радость. Почему? Да просто – снег!
Ведь для детей бег – как верховая езда, галопом, «с вихрями споря». Ничего не помнишь, ни о чем не думаешь, ничего не видишь – только жизнь ощущаешь, полноту жизни. Чувствуешь, что в тебе и вокруг тебя воздух. Догоняешь ли, убегаешь ли – всё равно! Быстрее!
Взрослые думают, что дети умеют только озорничать и болтать глупости. А на самом деле дети предвосхищают отдалённое будущее, обсуждают его, спорят о нём.
Жаль мне вас, взрослые, - вы так бедны радостью снега, которого вчера еще не было!
Кто не знал воли, не поймет и гнета ярма
Путешественники повздыхали о тяжкой судьбе, лишь Вторак, знать не знавший о политкорректности с толерантностью, тихонько поинтересовался у Олега, а случаем не жопа ли в место головы, у его родича. На счёт жопы за место головы, Олег затруднялся с ответом, но то, что дерьмо в место мозгов, это точно.
В конце концов, деньги - это всего лишь средство, чтобы позволить себе наслаждение всеми гранями удовольствий, а не только теми, которые доступны подавляющему большинству нищебродов.
Правду говорят, что никто так грязно не матерится, как обиженная женщина.
Бог мой, если бы люди покупали пластинки ради музыки, эти штуковины уже давно ушли бы в небытие.
– Учудила, как никто, – буркнула Ядвига, усаживаясь на соседний стул.
– Извини, мне неизвестна ответная фраза этого пароля, – сухо сказала Элен.
– Ответь: «Чего с дурищи взять», и не ошибёшься.
При эффектном появлении очень серьёзной, по-военному подтянутой родственницы ей захотелось воровато оглядеться и произнести пароль.
Политкорректность пробралась во все сферы: как красиво переименовали психлечебницы! Не иначе, дураков тут называют «человек повышенного оптимизма и жизнерадостности».
С его высочества стекали три коридора, лестничный пролёт и четыре ступеньки, которые я успела помыть этой водой!
Страшнее ада гнев отвергнутой женщины…
Я забираюсь на кресло и усаживаюсь верхом на Рида.
– Я знаю, ты хочешь меня. Я знаю, что ты умрешь за то, чтобы я снова опустилась перед тобой на колени. – Впиваясь ногтями ему в волосы, я дергаю его голову к себе, чтобы он мог видеть мои глаза. – Но скорее ад замерзнет, чем я снова это сделаю. Я не притронусь к тебе, даже если ты заплатишь мне. Я больше никогда не коснусь тебя, даже если ты будешь умолять. Даже если ты поклянешься, что любишь меня больше жизни, больше всего на свете. Да я лучше пересплю с твоим отцом, чем с тобой.
Я отталкиваю его и слезаю.
– А знаешь что? Наверное, сделаю это прямо сейчас. Помнится, Истон говорил, что ему нравятся молоденькие девушки.
Я неспешно направляюсь к двери с уверенностью, которой на самом деле не чувствую. Рид дергается в кресле, но мои незамысловатые узлы надежно удерживают его на месте.
– Вернись и развяжи меня, – рычит он.
– Не-а. Тебе придется справляться самому. – Я подхожу к двери и опускаю ладонь на ручку. Обернувшись, упираюсь рукой в бедро и язвительно говорю, – Если ты лучше Истона, то твой отец, судя по всему, должен быть просто неотразимым.
– Элла, вернись, черт тебя подери!
– Нет. – Улыбнувшись ему, я ухожу.
благодаря маме я узнала одну истину – твоему телу могут нравиться вещи, которые ненавидит твой мозг. Поэтому голова должна все контролировать. Это было одним из маминых наставлений в духе «делай, как я говорю, а не как я делаю».
– Почему ты на меня пялишься? – раздраженно спрашивает он.
Я отталкиваю от себя все сумасбродные мысли и парирую:
– А что, нельзя?
– Я тебе нравлюсь, да? – подначивает Рид.
– Нет, просто хочу запомнить, как выглядит придурок в профиль. Ну, знаешь, если вдруг на уроке рисования меня попросят его изобразить, будет от чего отталкиваться, – весело отвечаю я.