Откладывать жизнь на потом, так же как откладывать счастье, – глупо.
...примитивность и пафос – это еще хуже голого тела. Тело хотя бы может быть красивым. А когда обнажают слабый интеллект…
Чем выше ожидания, тем глубже разочарование.
«Любовь – искра, что разжигает домашний очаг. Забота – дрова, что поддерживают в нём огонь. Уважение – стены, что сохраняют его тепло. Дети – то, что придаёт ему смысл»...
— Ты, мой друг, совершенно бездарный повар, — заявил Холли, придирчиво ковыряя запеканку. — Не позволяй мне снова пускать тебя на кухню. Почему ты просто не разогрел лазанью из морозилки?
— С клубникой и лангустами? — ухмыльнулся Фрэнк.
— Идеальное сочетание, — заулыбался Холли.
Это и есть жизнь: каждый думает только о себе. Представляешь, что было бы, если бы все люди на земле начали думать только о тебе? Да ты бы первая взвыла и попыталась найти себе планетку попроще.
...мужчины могут состариться и превратиться в сморщенных пеньков, но никогда не научатся понимать женщин.
Любовь, шпарящую по венам, невозможно уговорить потерпеть, усадить на короткую цепь, попросить подождать. Не сторговаться с ней о смирении, понимании.
Ее можно только принять со всей болью и счастьем, которые она приносит тебе каждый день.
Прошлое это то, что каждую секунду стоит за твоей спиной, норовя в любое мгновение сожрать тебя с потрохами.
— Надо отдать должное приюту, крыс у них не водится, — неожиданно подал голос лорд Стерлинг. — С этим там строго. Наш информатор был прав. Пришлось мне принести зверюшку с собой… Пренеприятнейшее, я вам скажу, ощущение — разгуливать с крысой в кармане. Даже если она давно дохлая.
Мужчина, который готов разделить со мной жизнь, должен понимать: только я имею право быть источником его страданий.
— Мне попaли в голову, месье грaф.
— Нaсколько смертельно? — нa угрюмом лице Рошфорa нaконец-то появилaсь усмешкa.
Я тоже не смог сдержaть слегкa идиотской улыбки.
— Предложения более, чем из семи слов, теперь мои врaги, месье грaф!
я уставилась в ответ. У меня тоже был фирменный взгляд на примете.
Так Уточкин изучал кособокую шеренгу нашего курса в первый день занятий. Нет, он не пытался нас стыдить. Он унижал. Топтал. И спускал наш раскрошенный от страха позвоночник в штанишки. Таких как мы он ел на завтрак. После этого взгляда некоторым из нашего курса понадобились консультации с психологом, еще часть — сбежали из академии, зато выдержавшие обрели бетонное, непоколебимое самомнение и железные выдвинутые вперед челюсти. Чтобы перемалывать таких наглецов как Смайс.
Всех, кто будет мешать, мы отправим на работы во благо академии. Особенно это касается тебя, дэс Кейтер, я вообще крупные строительные мероприятия организую, масштабом и грузоподъемностью соответствующие твоей наглости.
Он же хотел увидеть приличную барышню, ну так вот она я! Попрощаюсь перед уходом вежливо и мило. Ибо как говорил Штирлиц: «Запоминается последнее».
...совсем недавно я задумалась - а нужны ли мне в новой жизни старые страхи? У юности нет печального опыта, поэтому она так легка на подъем. Но с каждым годом все тяжелее груз ошибок, опасений и разочарований, потому все медленнее поступь и равнодушнее уставший взгляд.
Как известно, хочешь подраться – назови собеседника дураком и сволочью, обвини во всех грехах и потопчись на самолюбии. Хочешь завоевать сердца – обратись к самому светлому и доброму внутри каждого. Драться я точно не хотела, поэтому представила, что вокруг меня – друзья и разговаривала соответствующе.
Мой папа из прежнего мира как-то сказал: «Если в человеке нет собственного света, он не может согреть другого. Ни любимого, ни друга».
Как они — мне?
Он сейчас серьезно спрашивает мое мнение о своем семействе?
Ну раз ему так интересно…
— Сирьель ужасно милая, братья у тебя дураки, простите боги, мама невероятно шикарная женщина, а папы я боюсь, так что можем теперь бояться вместе!
— Я его не боюсь! — возмутился Вив, боднув меня лбом.
— Я бы тоже не призналась, потому что скажешь ему, что он страшный, и он станет еще страшнее чтобы доказать, что вовсе даже и нет!
деньги, как ни крути, это аргумент для повышения родственной любви, как бы это цинично ни звучало.
Я уткнулась в свой стакан, мрачно размышляя над тем, что вместо того, чтобы «выпить и расслабиться» я что-то «выпила и напряглась...
Статуя в главном холле академии права выражение лица имела самое сволочное. Сухощавая тетка с циничными носогубными морщинами явно повидала жизнь и вертела ее на мече, у этого изображения отсутствующем. Удивить ее было нереально, обмануть (тут само собой просилось более грубое слово) — невозможно. Не эту матерую щуку лет сорока-сорока пяти на вид, с едкой ухмылкой и хищным прищуром....
Мне нравилось думать, что я буду служить этой тетке. Что мы с ней будем партнерами: я буду наказывать преступников здесь, а она — воздавать на том свете тем, кому было недодано нами на этом.
Новый поцелуй, и я вспомнила, почему считала грос Теккера наглым: его язык скользнул ко мне в рот. Гладкий, нахальный. Лизнул, разведывая обстановку, и исчез.
Эй, стоять! Куда, я не распробовала…
Ладно, если обойтись без эвфемизмов — то мне просто хотелось мужика. Аж внутри все переворачивалось, настолько хотелось. Не какого попало, а вот такого: чтобы полностью в моем вкусе, рослый, тяжелый, с умными глазами и умопомрачительным запахом незнакомого парфюма. До беспокойных снов с его смутным участием и до еканья в животе просто от того, как он щурится при разговорах.
Нормальность неплохо удается имитировать, если, конечно, постараться. Первым делом нужно убедить себя в собственной нормальности, тогда и окружающие, последовав примеру, поверят в нее – совсем как овцы, которые одна за другой прыгают с обрыва.