Ничто так хорошо не сочетается с раскаленной плитой и сдобными пышками, как дождь за окном и добрая порция уютных ужасов.
Увы, когда молодость позади, страсть приносить пользу охватывает даже лучших из нас.
Мы должны быть очень благодарны прессе, — заметила вдовствующая герцогиня, — не правда ли, так мило с их стороны отбирать самое лучшее и избавлять нас от необходимости читать книги? К тому же это большое подспорье для бедных, которые не могут себе позволить не то что книжку за семь шиллингов шесть пенсов, но даже библиотечный абонемент, хотя мне кажется, последнее довольно дешево, если, конечно, читать быстро.
Дьявол ради своей выгоды всегда готов процитировать Писание.
Аргус, пилот... раньше всегда скалил зубы, один раз даже звал в отсек, якобы показать редкий вид бамбука. Интереса я не проявила, «бамбук», произрастающий у каждого мужчины, мне доводилось видеть и раньше.
— Умереть дело нехитрое. Надо жить, надеяться и искать выход.
У вас проблемы с законом? - парень кивнул на браслеты у меня на запястьях.
- Нет, - хмыкнул я, - это у закона проблемы со мной.
Многолетние привычки срабатывают на автомате, рефлексы тянут в привычное русло, но я давлю их, вытаскивая на поверхность другого Демида. Он так сопротивляется, что от напряга можно сдохнуть. Я не представляю, сколько усилий надо потратить чтобы перебороть самого себя.
Верно говорят: главный враг всегда внутри нас самих.
Я знаю, что все по-настоящему ценное в этой жизни требует усилий, так чтобы жилы на разрыв и ни шагу назад.
— Тебе не кажется, что мы с тобой немного…слеповаты? — спрашивает озадаченно, — нас обоих поимели по полной программе, а мы даже не заметили и до последнего прибывали в уверенности, что все идет так, как нам надо.
— Слеповаты? По-моему, это по-другому называется. Тупизна и самомнение. Тупое самомнение
— Боишься, что с сыном не справишься? — он правильно считывает мой посыл.
— Боюсь, — ненавижу признаваться в своих слабостях, но перед братом можно, — а еще боюсь повторений того, что мы сделали с Кириллом.
— Что делать-то, а? — удрученно смотрю на него.
— Меньше денег, больше внимания. Как бы ни устал, как бы ни задолбали все окружающие – негатив оставляешь за дверью, работу тем более. И вечер только для них. Каждый день.
Уймись, Барханов! Ты же решил не быть сволочью. Так что заткнись, запихай поглубже свое обиженное самолюбие и сделай так, как будет лучше. Не тебе! А всем!
Снова перекручивает. Оказывается, наступать на горло самому себе, это капец как сложно.
он не изменится, потому что богатые, взрослые мужики такой ерундой не страдают. Они годами оттачивают характер и не становятся сахарными зайчиками, только потому что какая-то профурсетка дует губы.
Да, я ему угрожаю. Взрослому мужику, с деньгами и связями. Как моська, которая пытается укусить льва за лапу.
Ты в прошлый раз наглядно показал, что должно быть или так, как хочешь ты, или никак. Других вариантов нет.
Если есть что сказать — говори. Свое воспитательное молчание оставь для кого-нибудь другого.
Открывать глаза не спешил, не скрою, было некоторое опасение, что открою глаза, а напротив стол, стул и мужик с бородой и нимбом над головой начнет, загибая пальцы перечислять мои грехи…
— …До меня тут дошли слухи, что мои цветы ушли какой-то тетке.
Боже, я жалок. Звоню телке, чтобы узнать, почему ей не понравился букетик. Вот не плевать ли?
Не плевать... Потому что это не телка. Это Лера, от которой у меня как и прежде едет крыша.
Мне было жаль по-человечески Мишу, ведь он оставался для моих детей важным человеком. Но Малинин должен был осознавать очень важную вещь.
Он выбрал свой путь сам.
- Скажу тебе так, Тоня. Мужики мужиками - их хоть сотня может быть. А детки - это то, ради чего стоит и в огонь, и в воду.
я придерживалась все эти годы чёткого правила: «Хуже, чем измена, может быть только то, что человек об этой измене не знает».
Обычно,когда ты получаешь,что-то просто,то не боишься это потерять.Пришло-ушло.
Чем жёстче ты устанавливаешь рамки,тем с большим упорством и ловкостью тот ,кого ограничили ,подходит к их расширению.
Ложь она,как снежный ком,налипает и налипает сверху,и казать правду уже становится невозможным.
— И кто же я тебе? Раб? — вопросил повелительным голосом мужик.
— Охраняб, — поправила я