– У тебя слишком маленькая кровать, – рассмеявшись, посетовала я.
А про себя подумала: «Если сейчас он ответит что-нибудь в духе: «Другие ни разу не жаловались», расцарапаю ему лицо. Впрочем, если он скажет, что на это жаловались абсолютно все, его лицо пострадает не меньше».
– Хочешь, чтобы я приказал поставить кровать побольше? – усмехнулся Рауль, даже не догадываясь, под какой угрозой только что пребывал его внешний вид.
Как много времени требуется человеку, чтобы понять свое сердце?
— Роман, а вам нравятся голубоглазые тоненькие блондинки?
...— Нравятся…
Элька расплылась в довольной улыбке:
— Тогда почему женитесь на махровой брюнетке? — сказала ехиднее некуда.
Роман Владимирович был сама деликатность:
— Мне клоун в цирке тоже очень нравится, но, согласись, это не повод тащить его под венец…
Искусство - это всплеск эмоций, воплощеннный в высокой технике исполнения.
Если два человека хотят быть вместе, им не обязательно устраивать цирк и ходить вокруг друг друга, распушая перья и подыскивая названия своим отношениям. Достаточно делать то, что хочется, сохраняя свободу.
Порой даже мы сами – не те, кем кажемся. И ища ответ на вопрос: кто я, будь готов найти внутри себя чудовище.
Если мужчина сдох, пните его как следует, чтобы убедиться в своем невероятном везении. Ни в коем случае не вздумайте его спасать! Никогда! Ни за что! А лучше тихонько пустите контрольный выстрел мужчине в лоб, чтобы он гарантированно не очнулся!
Если вы запутались и не знаете, что делать – поспите. Возможно, вы просто устали. Если, проснувшись, вы все еще ощущаете себя в лабиринте без выхода – поешьте. Желательно вкусно, но это уж как получится. Потом сделайте себе огромную кружку кофе. Медленно выпейте. И если в этот момент жизнь все еще кажется вам изрядным дерьмом, то начинайте думать, как из него выбираться!
— Вы решили довести меня до безумия своими вопросами?
— Не переживайте, безумие не так страшно, как говорят, – успокоила я. – Иногда даже полезно. Например, от меня никто уже не ждет адекватности, это очень облегчает жизнь! Можно гулять по крышам, есть мясо с повидлом и задавать глупые вопросы! На самом деле, безумие позволяет быть собой, господин Дагервуд, и не бояться осуждения.
Сытый мужчина – довольный мужчина. Главное, не спрашивать о том, кем он сегодня поужинал!
Шесть минут, пятнадцать секунд. И четыре трупа на бетонной площадке. Четыре безголовых линкха.
«Влад Дагервуд опасен настолько, что от него можно потерять голову. В прямом смысле».
Если без мужчины вы становитесь беззащитной, как новорожденный птенец, то грош цена такой любви. Легко быть рыцарем для той, кто ничего из себя не представляет.
Жизнь – это не кокон из пухового одеяла. Это боль. Надо уметь принимать ее.
— Люди не умеют отпускать. – В голосе Дагервуда возникла какая-то новая нота-тревожная, от которой хотелось поежиться. – Они слишком привязаны к другим людям, вещам, чувствам, привычкам. А ведь умение отпускать-первое, чему всем стоит научиться. Чтобы выжить, надо меняться. Чтобы изменяться, надо отпускать.
А Дагервуду, несмотря на страх, я верила. Хотя бы в том, что он отвечает за свои слова. У этого мужчины просто на лбу написано, что он хозяин жизни, и своих слов в том числе.
Порой счастье – это совсем просто, правда, осознаем мы это тогда, когда простое становится недоступным.
Большинство людей не понимают, насколько счастливы. Истина проста и незамысловата, но ее редко осознают. Большинство людей – счастливы просто потому, что могут делать самые обычные вещи: ходить, смеяться, разговаривать. Или вот – обниматься. Целоваться. Дотрагиваться. Заниматься сексом.
Никто не думает о воздухе, пока он не закончится.
Народ - это некая субстанция, которая ничего не знает, ничего не понимает, должна платить налоги, молчать в тряпочку и скончаться до пенсионного возраста, желательно - внезапно, чтобы страховой не пришлось оплачивать счет за лечение.
Ехххх, не те нынче мужики пошли, вековые традиции были отринуты, и теперь они предпочитают создавать себе дам… Обмельчал мужской род, обмельчал. По простому пути идут…
Нет человека неприятнее, чем задетый за живое нарцисс.
—С тренировками, конечно, помогу, но почему ты не Зигфрида просишь? — Спросила Марфа.
— Я хочу, чтобы ты меня не жалела.
—Мальчик хочет познать боль? Хе-хе.
— Олег, — канючила в трубку Горянова, — ну передай телефон Ольке! У меня срочное дело!
— У тебя, Дарин, всегда срочное дело, а у Олечки режим!
— Какой режим?! Она не больна, Олежечка, она просто бе-ре-ме-нна!
— Как просто?! — искренне негодовал завирковский супружник. — Она не просто беременна, она долгожданно беременна! Мы над этим десять лет неустанно трудились…
— Нашел чем хвастать, снайпер недоделанный, ты хоть презерватив пробовал с хера снимать? — не удержалась от злобной выходки Горянова.
— Я сейчас кому — то презерватив на рот натяну, чтобы словестная дрянь не размножалась!
Запретный плод, он всегда сладок. По крайней мере, до первого укуса.
— С ума сошли…
Егоров чуть улыбнулся и приблизился совсем, скользнув губами по уголкам горяновских губ:
— Сошел…
Горянова отказывалась воспринимать происходящее, но сердце билось, с невероятной скоростью отбивая ритм, и горячие губы туманили разум:
— А я очень резкая.
— Хорошо…
И снова горячее касание рта.
— Я…. я матом ругаюсь, как сапожник…
— У меня все кругом матом ругаются, судьба, видно, такая…
И горячие ладони обожгли холодную кожу спины под курткой, притягивая без остатка.
— Я командовать люблю…
— Я тоже…
Через секунду они целовались.
Иногда, чтобы женщину воспринимали всерьез, приходится устроить демонстрацию возможностей.