— Мэйс! — зову я, и когда она возвращается, добавляю: — В том, что Ромина на тебя взъелась, моя вина. Так что не думай об оплате. — Ошибаешься. Ты сделал достаточно, а я не хочу долгов.
— Люди вообще могут что-то объединить?
Раньше я не замечала, какая у него походка: опасная, как у хищника. Взгляд тоже — затягивающий и глубокий, как океан.
Волна, а не девчонка!
Я думаю, что синеглазка тот еще сейф на дне моря, и к которому нужен не ключ, а шестизначный шифр. Вопрос в другом: хочу ли я его разгадывать?
Вера в то, что Лэйс жива, просто не может с нами связаться, давала мне надежду и силы. И если я однажды исчезну, если окажусь неведомо где, мне бы отчаянно хотелось, чтобы в меня верили. Знали, что я вернусь.
Да, такой дурой как я, не стать, ей нужно родиться.
–Со своими страхами надо бороться.
Грант мягко усмехнулся.
– Цукумогами, – терпеливо повторил он. – Согласен, звучит не так чтобы очень. Но все-таки лучше, чем инопланетное разумное существо, верно?
Тони протянул руку и кончиками пальцев коснулся плеча Гранта. Настоящий, никаких сомнений. Не призрачный. И даже не плюшевый.
– Так ты этот… инопланетянин? – потерянно спросил Тони.
– Этот, – кивнул Грант.
В своих детских играх Тони всегда был исключительно полицейским и никогда – частным сыщиком. Его не привлекала доля Майка Хаммера, Эркюля Пуаро или даже Шерлока Холмса. На Холмса Тони был даже немного в обиде. Кто же спорит, Шерлок Холмс – гений, и вообще он лучше всех, но это ведь не повод так измываться над инспектором Лестрейдом, верно? Инспектор – хороший коп, добросовестный и храбрый, он честно исполняет свой долг. И самая лучшая книга про Холмса – это «Собака Баскервилей». Самая любимая. Потому что именно инспектор своим метким выстрелом спас сэра Генри. Но Тони все равно думал, что с инспектором обошлись не по справедливости. И своему плюшевому напарнику он дал имя Лестрейд.
– И вас… таких… много? – бесцветным голосом промолвил Тони.
– Много, – кивнул Грант.
– То есть вы нас… – прямой и ясный логический вывод не хотел выговариваться, он застревал даже не во рту – в глотке, но он должен быть высказан, невзирая ни на какие хотения. – Вы нас… захватили?
– Можно сказать и так.
– Зачем? – звонким детским шепотом спросил Тони. – Что вам дома не сиделось?
– Как всегда, – пожал плечами Грант. – Зачем вообще завоевывают? Жить хотелось. Есть хотелось.
– И кого же вы едите? – с мучительным спокойствием поинтересовался Тони.
– ... ну, вот как мы могли все это прохлопать?
– Слишком долго искали черную кошку в темной комнате, – ответил Грант. – А тем временем белая собачка средь бела дня стащила сардельки. И слопала. Бывает. Возможно, это в чем-то и к лучшему. Собачка обнаглела и перестала остерегаться. Самое время ее ловить.
Профессор Торе Лаан никогда не обращался к адептам «студент такой-то» или «студентка такая-то». Только «мье такой-то» и «лиа такая-то», как если бы они уже были выпускниками. Файден его как-то раз даже спросил: «Торе, почему ты обращаешься с ними, как со взрослыми?» Лаан невозмутимо ответствовал: «Потому что они — не дети». Самой страшной бранью из уст профессора было слово «детка». Оно сулило несусветные ужасы в диапазоне между нулем баллов и отчислением.
... он был не один. С ним была лучшая в мире собака. Что значит — откуда вы это взяли? Да вы любого собачника спросите, он вам сразу скажет: его собака — самая лучшая!
«Ты часть окружающего мира, и вся твоя жизнь, даже ее продолжительность, прямо связана с изначальной мудростью мира. Ты не должна отмахиваться от непривлекательных сторон жизни, забывать о ее болях».
«Пойми, если ты все время боишься за себя, ты не сможешь действовать и тогда потеряешь цель в жизни. Когда ты встретишься со смертью, ты должна сказать себе, что это не имеет большого значения».
— Когда стареешь, понимаешь, что жизнь — штука утомительная. И это не зависит от твоей воли, твоих поступков… Время, события, ситуации объединяются против тебя, чтобы тайком отобрать силу, подорвать уверенность в себе, заставить сомневаться в вещах, очевидных для молодых. Это происходит постепенно — и вот однажды ты просыпаешься, и в тебе больше нет огня. — Он слабо улыбнулся, а затем продолжал: — Тебе остается сделать выбор, и ты уступаешь обстоятельствам, говоря: «Хорошо, я согласен», или начинаешь бороться. Ты можешь сказать себе, что твои чувства не имеют никакого значения, ибо у всего один конец, и тогда ты сможешь творить чудеса, в противном случае непременно проигрываешь. Когда ты сделаешь это, юная Рен, когда смиришься с тем, что стареешь и разрушаешься, ты обретешь власть над обстоятельствами.
— Наша судьба определена чем-то, чего мы не можем понять и чем не умеем управлять, и это привязывает нас к нашему будущему так же прочно, как любая волшебная сила.
– И ты это… не расстраивайся, что ли, – скупо попытался утешить он меня. Как умел, так и утешал. – Встретишь еще свою половинку.
– Половинку жопы я уже нашла, – коротко хохотнула я над старой шуткой. – Хотелось бы в этот раз найти цельную личность.
У каждого человека в день рождения должен быть торт и свечка, чтобы ее задуть. Даже если этот человек свои дни рождения не отмечает.
— Чего ты боялась?
— Быть плохой женой. Плохой дочерью. Плохой леди. Плохой хозяйкой. А потом поняла, что хуже всего — быть хорошей для тех, кто кормится твоим страхом.
Мёртвых часто украшают сильнее, чем любили живыми.
Люди... любят тишину больше правды. Тишина удобна... В неё можно завернуть любую мерзость и назвать приличием.
будущее — не одна единственная линия. Это… набор возможностей. Каждый наш выбор, каждый случайный вздох, даже молчание — всё это перераспределяет вес вероятностей: одни сценарии уплотняются, становясь почти неизбежными. Другие же — тают, как дым.
— Ты сильная девочка.
Я не ответила.
Сильными у нас называли тех, кого можно было не жалеть.