«Когда ты закончишь, я подозреваю, что от тебя не останется ничего, кроме груды костей и пепла».
«Как страшно сознавать себя беззащитным, отданным во власть равнодушных врачей и раздражённых, задерганных медсестёр».
«Труп — это уже ничто».
«Кто не знает власти вещей: жизнь воплощается в них гораздо реальнее, чем в любом своём мгновении».
«Когда уходит дорогой нам человек, мы чувствуем себя виноватыми в том, что пережили его, и расплачиваемся за это горем и щемящей тоской. Со смертью близкого постигаем его неповторимость. Он занимает собой весь мир, который для него уже не существует, но который с его уходом перестаёт существовать и для нас. Нас мучает сожаление, что мы уделяли ему слишком мало времени и сил, что он достоин был гораздо большего. Но проходит время, всё становится на свои места, и мы вновь понимаем, что он был лишь одним из многих. И всё же мало кто может сказать, что он сделал для другого всё возможное, хотя бы в тех скромных пределах, какие он для себя установил, и потому всегда найдётся повод для укоров и угрызений».
«Естественной смерти не существует: ни одно несчастье, обрушивающееся на человека, не может быть естественным, ибо мир существует постольку, поскольку существует человек. Все люди смертны, но для каждого человека смерть — это бедствие, которое настигает его, как ничем не оправданное насилие, даже если человек покорно принимает её».
«Раз люди кончают самоубийством... значит, существует нечто, что хуже, чем смерть. Поэтому-то и пробирает до костей, когда читаешь о самоубийстве: страшен не тощий труп, болтающийся на оконной решётке, а то, что происходило в сердце за мгновение до этого».
«Думаешь, что тебе дорог мужчина, а на самом деле тебе дорого некое представление о себе, некая иллюзия свободы или неожиданности, миражи».
«Молчание — подобие сообщничества: оно выражает согласие, слишком глубокое для слов»
«Почему мы придаём такое значение предсмертным желаниям, если с жизнью исчезает и память? Но ведь исчезает возможность искупить вину. В эти дни я отчётливо поняла, что, присутствуя при последующих минутах близкого человека, мы прикасаемся к вечности».
— Ева, любимая, скажи, что ты пошутила. Давай распишемся и поедем отмечать. Я знаю, ты устала. Предсвадебные хлопоты и всё такое, — тараторит он. — Погуляем в ресторане, а потом полетим на океан. У нас свадебное путешествие и всё такое.
— Ты офигел мне изменять?! Точно крыша у тебя поехала! — вопит Лёшка, а глазки‑то забегали!
— Нет, вы должны мне компенсировать затраты! — кричит его мама, размахивая руками.
— Да с чего вдруг? — моя мама упёрла руки в бока.
— Так ваша доченька свадьбу отменила! — она вся полна праведным гневом.
— Истеричка! Никогда мне не нравилась!
— А не ваш ли сыночка‑корзиночка изменил? Прям тут! В ЗАГСе!
— У вас вид как после драки, — говорю я, кутаясь в шубку. Ух, как я замёрзла!
— А почти, — широко улыбается Таська. — Мы свидетеля гоняли! — довольно заявляет она.
— И дружков Лёшки! — добавляет Юлька, потрясая пальто моего уже бывшего. — Согрелись и размялись.
— Девчонки, можно вас попросить? — смотрю на них грустно. Мой боевой запал стихает. Злость проходит. Адреналин, схлынув, тянет за собой тоску.
— Канеш, — Тася внимательно меня разглядывает.
— Займитесь отменой всего этого, — киваю на красивое здание центрального ЗАГСа. — Замуж я сегодня точно не пойду.
«Я гибкая, — отвечаю с усмешкой».
«Не собираюсь я никого соблазнять. И точка».
«Улыбаясь, как кот на сметану».
Мне ничего обновлять, — отказываюсь резко. Обновляльщик, блин! Сейчас опять начнёт всякие эти бесстыжие массажи! За кого он меня принимает?
Доверять — это значит «делиться тем, что тебя беспокоит». Полагаться на другого. Считать его достойным разделять с тобой твои проблемы.
–...В трусости мужчины отчасти виновата та женщина, что рядом с ним: ему просто не хочется из-за неё сдвигать горы. Вы со мной не согласны?
Растерянность я тщательно скрываю.
– Если мужчине нужны оправдания – неважно, для чего, – он уже трус, – смело смотрю в светлые глаза. – А женщины и сами неплохо движут горами.
Нас ждут музеи Вероны, ну и весь остальной мир!
Ощутив истинную гармонию единства, обретя того, кто для тебя станет всем, так же, как и ты для него, найдя полное понимание, доверие, совершенную близость, — разве можно после этого довольствоваться простым существованием рядом или вовсе — одиночеством?
С Макарием трудно спорить. Во-первых, потому что он кот. Во-вторых, потому что умный. Гремучая смесь.
Мы сразу поссорились! А потом? Помирились! Так у нас и пошло… А что в итоге? Страшно представить: почти война, почти переворот и… почти замужем!
Стоило решить, что всё худшее осталось в прошлом, как судьба одарила сюрпризом.