Отец Милле был прав. «Я скорее предпочел бы вовсе ничего не делать, чем выразить себя слабо»
Винсент не умер. Он не умрет никогда. Его любовь, его гений, та великая красота, которую он создал, будут жить вечно, обогащая мир. Не проходит часа, чтобы я не посмотрел на его полотна и не обрел в них новой веры, нового смысла жизни. Это был титан... великий художник... великий философ. Он пал жертвой своей любви к искусству.
Наши сокровенные мысли- находят ли они когда-нибудь свое выражение? У тебя в душе может пылать жаркий огонь, и никто не подойдет к нему, чтобы согреться. Прохожий видит лишь легкий дымок из трубы и шагает дальше своей дорогой. Скажи, что тут делать? Надо ли беречь этот внутренний огонь, лелеять его и терпеливо ждать часа, когда кто-нибудь подойдет погреться?
Человек живет на свете только один раз. Скажите, как оправдать то, что он попусту тратит свою жизнь, продавая дуракам дрянные картины?
"Религия никогда не выведет человека на верную дорогу. Одни нищие духом приемлют нищету на этом свете ради надежды на загробное блаженство"
Иногда человек должен быть глупцом в начале, чтобы стать мудрым в конце.
Мораль похожа на религию, – Это такое снадобье, которое ослепляет людей, чтобы они не видели пошлость жизни.
И внезапно Винсент понял нечто такое, что он, по существу, знал уже давным—давно. Все эти разговоры о боге – детская увертка, заведомая ложь, которой в отчаянии и страхе утешает себя смертный, одиноко блуждая во мраке этой холодной вечной ночи. Бога нет. Ведь это проще простого. Бога нет, есть только хаос, нелепый и жестокий, мучительный, слепой, беспросветный, извечный хаос.
– Нищета губит человека.
– Да, она губит слабых. А сильных – никогда! Если вас погубит бедность, значит, вы слабый человек, туда вам и дорога.
Уметь сносить страдания без жалоб - это единственное, что нужно, это великая наука, урок, который надо усвоить; это решение проблемы жизни.
Вы неврастеник, Винсент, – говорил ему доктор Рей. – Нормальным вы никогда и не были… И, знаете, нет художника, который был бы нормален: тот, кто нормален, не может быть художником. Нормальные люди произведений искусства не создают. Они едят, спят, исполняют обычную, повседневную работу и умирают.
Тому, кто не был несчастным, не о чем писать, Ван Гог. Счастье – это удел коров и коммерсантов. Художник рождается в муках: если ты голоден, унижен, несчастен – благодари бога! Значит, он тебя не оставил!
Ведь деньги делают человека зверем, не так ли? – Да, равно как и отсутствие денег.
Как это сказал Монтичелли? «Мы должны трудиться, не щадя сил десять лет для того, чтобы в конце концов написать два или три настоящих портрета»
С женщиной, которая испытывает наслаждение, и я наслаждаюсь вдвое сильнее. Но я скорее опущусь до онанизма, чем стану растрачивать свои чувства. Я берегу их для живописи.
И почему это люди, у которых есть средства, чтобы покупать картины, терпеть не могут ничего подлинно художественного? Или именно деньги сделали их тупыми? Почему же у бедняков, умеющих по-настоящему ценить искусство, нет ни фартинга за душой, чтобы украсить свое жилье гравюрой?
Потому что есть такая бесценная вещь – называется «воображение», оно очень нужно ребенку, – просто ответила Мария. – У ребенка должен быть свой секретный мир, и в этом мире живут существа, которых он не видел. Необходимо верить. Начинать нужно с веры в существ из другого мира. Если в нашем мире станет невыносимо, всегда можно вернуться в воображаемый мир и жить в нем. Мне, в мои годы, до сих пор нужнее нужного вспоминать про удивительную жизнь наших святых и про те чудеса, которые они совершили. Я думаю про них и только поэтому справляюсь с жизнью.
С этого момента благодаря чтению перед Фрэнси открылся целый мир, он принадлежал ей. Она навсегда избавилась от одиночества, от желания иметь близких друзей. Книги стали ее друзьями, и для каждого настроения находилась своя книга. Когда хочется тихо поговорить по душам – есть поэзия. Когда заскучаешь в тишине – приключения. Когда Фрэнси подросла, наступил черед любовных романов, а если хотелось поглубже заглянуть в чужую жизнь – она читала биографии.
Судьба умеет быть жестокой, но иногда отлично всё устраивает.
Все мы поедатели душ.
-А что ты ему должна?- наивно поинтересовалась Хлоя.
Жорж зажевал улыбку.
У-у-у, догадливый.
-Да ерунду всякую,- постаралась сказать как можно беспечнее.
Принц прыснул в кулак. Вольф поднял удивлённо брови и хмыкнул. Хлоя обиженно на нас посмотрела. Конечно, я бы тоже обиделась. Мы трое, значит, понимаем о чем речь а она нет. Несправедливо!
- Супружеской долг я ему должна,- выпалила и закусила губу с досады.
Парни расхохотались в голос, а Хлоя посмотрела на меня виновато. Я невольно передернула плечами. Ладно. Что сказано, то сказано. За язык же она меня не тянула.
- Два супружеских долга,- педантично поправил меня Вольф.
- Да хоть три!
Секс для Тенго всегда был продолжением общения. И если общения не происходило, секс оказывался чем-то неправильным.
Какая все же удивительная штука - жизнь. Еле тянулась, когда счастье было далеко-далеко, когда ноги ныли от ортезов, а вот теперь счастье при ней, зато жизнь летит столь стремительно, что опомнится не успеваешь.
- Эти же недоброжелатели говорят, что Вы используете при этом страшные слова из проклятий, которые потом сбываются!
- Чтооо? - точно не девчонки. - Неучам во всем слышатся проклятия! - типа возмутилась.
- А не могли бы Вы мне продемонстрировать образец Вашего...гм, сквернословия?
- Да. пожалуйста! Хлор, бром, йод!!! Ангидрит твою фторпикриновую! - Он вытаращил на меня удивленные глаза. - Упиться ей фенолфталеином!
- Кому?!
- ??? Жозефине, наверное... - неуверенно произнесла я.
- Почему, Жозефине, - ошалело поинтересовался Сарториус.
- Потому что она - дура! Хлор!..
Он расхохотался, как мальчишка.
Но единственной искры недостаточно, чтобы согреть комнату, так же, как из единственного зерна нельзя получить урожая. Глубокая любовь —истинная сердечная любовь —должна расти.