Подозреваю, отец полагал, будто я одумаюсь и вернусь. Во всяком случае, я надеюсь, что он не отправлял меня на верную смерть от холода и голода.
Вот только упрямства мне было не занимать. И, как всегда, я делала хуже себе, но не принимала ничьи условия.
— я находила обидчиков и возвращала им все с лихвой. И что бы мне ни делали — я всегда отвечала ударом на удар. Скорее всего, если бы я не обращала внимания на подколки, умела сдержаться, когда надо, просто была выше всего этого, то когда-нибудь от меня бы отстали. Во всяком случае, такая вероятность имелась.
Я много думала над этим потом, уже после отчисления. Благо времени в полетах предостаточно.
Вот только сдержанность не в моем характере. К тому же, хлебнув дома, я всегда остро реагировала на любые выпады в свою сторону и с готовностью бросалась в любой, даже заведомо проигрышный бой, отстаивая себя.
И постепенно война с однокурсниками вышла на такой уровень, когда уже невозможно было остановиться.
И теперь представь ситуацию. Столичная академия магии с кучей молодых и родовитых магов и буквально несколько самородков из низов, которые стараются не выделяться. А с другой стороны я, как бельмо на глазу. Незаконнорожденная, самая сильная, самая подготовленная. Конечно же, я не могла им понравиться. А тут еще пренебрежение жениха, его постоянные подколки и мое неумение их игнорировать.
Я вздохнула, покрепче сжав подушку. Наверное, будь у меня чуть другой характер, все сложилось бы иначе. Но я никогда не отличалась покорностью. Дома, когда следовало промолчать и не перечить мачехе, я делала назло, прекрасно понимая, что мне же потом будет хуже. Куда проще и лучше было бы согласиться, опустить голову, молча выслушать все упреки и нотации, чаще всего несправедливые. Зато выйти из ситуации без особых потерь.
Но я всегда отвечала, подбирая нарочито грубые и дерзкие фразы, глядя жене отца в глаза. А потом получала наказание. И так по кругу.
А ты? — Я не оборачивалась, не хотела видеть его лицо, еще долго после отчисления снившееся мне в кошмарах. — Почему ты не мог просто разорвать помолвку, если настолько не хотел на мне жениться?
— Не мог. — Джастин приблизился, я кожей чувствовала, что он прямо у меня за спиной. — Моей семье было жизненно важно породниться с твоей. Со старшей, законной дочерью не сложилось, так что родители согласились на тебя, особенно когда увидели метрику с магическим потенциалом. Отец пригрозил, что если я еще хоть раз заикнусь о смене невесты, он вычеркнет меня из списка рода, лишит наследства и вообще всего на свете.
— А так всего лишили меня, — понятливо кивнула я, шагнув на выход.
Ей вдруг подумалось, что вся её жизнь последние годы была именно такой: стоишь в темноте и думаешь, что это просто ночь, а это уже давно погас сам дом.
Точно путешественник по неизведанным землям, каждые десять миль сверяющийся с компасом, Маша имела обыкновение прокладывать свои пути и узкие тропинки, сверяясь с мужем. «Кажется ли тебе удачной идея этого сценария?» «Надеть ли синее пальто на прогулку?» «Ты согласен, что мне не стоит браться за эту работу?» – десятки коммуникаций, десятки решений, от пустяковых до серьезных: почти незримый контрапункт счастливой семейной жизни, сигнал, отправляемый в космос: я тебя вижу; я тебя учитываю; ты мне важен.
Настоящая сила — не в том, чтобы держать удар, и не в умении командовать. Сила — это остаться, когда проще уйти. Быть рядом, даже если не знаешь, как всё исправить, — но точно знаешь, ради кого. Заботиться, заниматься, развивать, вкладывать своё время, нервы и терпение день за днём — это настоящий подвиг.
Потому что дети — не миссия... У них нет задачи соответствовать нашим ожиданиям...
— Тогда в чём же наша роль?
— В том, чтобы быть точкой опоры...Не направлять к тому, что хотим именно мы и чего мы не добились в своё время, и не навязывать собственные цели, а быть исключительно опорой, от которой можно оттолкнуться и пойти дальше.
Дети...это ведь не цветы жизни. Это звёзды. Пока их нет, ты летаешь вслепую...
Она просто не понимает, с кем имеет дело! Подумаешь, дети – да они все одинаковые! Она видит в них только болванки, заготовки взрослых. В ней есть эта душевная глухота и слепота, которые мешают ей понять, что перед ней три огромных мира, сложных, во многом страшных. А она считала, что им можно просто дать по шее или приказать – и они послушаются, потому что она же взрослая.
Маша подняла взгляд и обнаружила на стене напротив плакат «Основные паразиты кошек».
Плакат был незаурядный. Он выглядел как афиша триллера и обещал зрителю такие страх, ужас и трепет, перед которыми Хичкок показался бы доброй семейной сагой. Блоха, власоед, а также иксодовый, ушной и чесоточный клещи, не говоря уже о ленточных червях и аскаридах, были изображены художником значительно выпуклее и ярче, чем собственно кошка. Человек, ознакомившийся с этим плакатом, должен был в страхе бежать от мысли завести домашнего питомца. В лучшем случае он согласился бы взять блоху. В ее круглых глазках читался какой-никакой интеллект и надежда на светлое будущее, которого сама кошка определенно была лишена.
Мало что может быть скучнее, чем смотреть документальную съемку сексуальных игр.
Каждый ребёнок — это отдельная галактика. К каждому свой путь, своя орбита, свой особенный ключ.
Плохими мы назначаем те вопросы, ответы на которые нам не нравятся».
Двадцать третьего ноября тысяча девятьсот сорок первого года я перестал быть комбатом. Меня вызвали в штаб армии, назначили командиром полка.
Применяя панфиловскую спираль-пружину, огревая гитлеровцев огневыми пощечинами, мой полк отходил — отходил до поселка и станции Крюково. Там, на Ленинградском шоссе, мы выдержали шестидневный бой и вместе с другими частями Красной Армии, поворачивая историю, погнали врага от Москвы. Об этом можно было бы написать еще одну книгу под заглавием «Ленинградское шоссе».
- Это прекрасно, когда в прекрасной женщине всё прекрасно, включая прекрасно поставленный удар правой
«Если что-то существует вечно — какой смысл в его существовании? Ведь мы начинаем по-настоящему ценить только то, что уже закончилось?»
«Каждый по-своему расплачивается по счетам».
— И тут у меня жидко, и тут страшновато, — говорил Панфилов, показывая на карте. — А сижу здесь и штаб держу, товарищ Момыш-Улы, здесь. Надо бы немного отодвинуть штаб, но тогда, глядишь, и штабы полков чуть отодвинутся. А там и командир батальона стронется, подыщет для себя резиденцию поудобнее. И все будет законно, все по правилам, а… А в окопах поползет шепоток: «Штабы уходят». И глядишь, солдат потерял спокойствие, стойкость.
«Однажды ты понимаешь, что эта женщина — твоя жена. И тогда уже поздно что-то планировать или менять. И я бы на твоём месте хорошенько подумала, — добавила она серьёзно, — хочешь ли ты, чтобы эта девочка стала чьей-то чужой женой».
«Дорого́й мой мальчик, мужчины никогда не собираются жениться. — Тогда каким же образом мужчины становятся женатыми? — спросил Генри, не скрывая сарказма. — Очень просто», — ответила его мать.
«Мы все, от рождения и до смерти, на протяжении всей своей жизни, постоянно делаем выбор».
«Отъезд детей — всегда дело непростое. Какими бы вескими ни были причины, всё равно кажется, что этого можно избежать, что вероятный риск превышает возможную пользу и лучше оставить всё, как есть».
«Неумение посмотреть на проблему с разных сторон обычно влечёт за собой ошибки»
Сгруппировав ударный кулак, немцы рассчитывали одним броском проломить нашу оборону и затем с ходу на танках, грузовиках и мотоциклетах ворваться по Волоколамскому шоссе в Москву. Отброшенные у совхоза Булычево, задержанные в последующие дни на других рубежах, они, зная малые силы противостоящих им на этом участке войск, не хотели верить неудаче. Им казалось: еще усилие, еще бросок — и преграда будет прорвана, откроется дорога на Москву — асфальт Волоколамского шоссе. Наши части, дерущиеся на дороге, отходили. Но назавтра те же полки, те же батальоны вновь вставали на пути врага, вновь вынуждали его вести долгий, затяжной бой.