Я распаковал вещи и переоделся в яркую оранжево-желто-сиреневую ветровку - именно такие полагается носить на лыжном курорте, если не хочешь бросаться в глаза.
Дело не в том, кого ты знаешь, главное и основное - что именно тебе известно о знакомых и друзьях.
Нашего народа не сломит никто! Да разве есть другой такой народ на свете? У кого душа такая хорошая? Кто столько вынести может?..
Детские сны и мечтания, и весь мир этот есть ни что иное как большой сон, сделанный из просыпающейся (почти проснувшейся!) материи — Что может быть прекраснее —
в своих отношениях они достигли той печальной стадии, когда история жизни одного для другого уже не тайна и нужно искать новые темы для общения.
Не прокатринируйте борьбу против прокастинации!
- Наши планы опять смяты в лепешку гусеницами розового танка по имени Мия Грей.
Восхищаясь строениями, простоявшими века, люди часто забывают, что
видят лишь то, что уцелело. Подавляющее большинство сооружений, построенных в средние века
и раньше, давно развалилось, часто вскоре после того, как они были построены.
- Поцелуй меня, - произносит она, не моргая глядя мне в глаза. И гораздо тише добавляет. – Пожалуйста.
Обхватываю её лицо ладонями и склоняюсь, мягко касаясь её губ своими. Веду по ним линию, балансируя на грани дозволенного.
- Нам нельзя, - напоминаю, скорее, самому себе.
- Мы никому не скажем, - тянется она ко мне. Запускает пальцы в волосы, сжимает в кулаки и настойчиво впивается в губы, прильнув ко мне податливым дрожащим телом.
Ему надо было срочно изобрести план побега - то, что Доктор называл "мудрой стратегией отступления", а Эми - "драпаем быстро, но не теряя достоинства".
Раб не хочет быть свободным. Раб хочет быть господином.
Обычный английский математик с атеистическими взглядами и гомосексуальной ориентацией.
Ведь чтобы мы ни делали, нами чаще всего руководит именно тщеславие, и слабые натуры почти никогда не могут устоять перед искушением сделать что-то такое, что со стороны выглядит как проявление силы, мужества и решительности.
Мы притворяемся, будто знаем своих детей, потому что это проще, чем смириться с правдой: как только пуповина перерезана, это чужие люди.
Быть половинкой-мучение,когда другая половинка от тебя далеко
Женщины больше всего любят, когда на них тратятся
Но мы все равно никогда по-настоящему не сможем понять что превращяет человека в чудовище. Или, что заставляет людей делать чудовищные вещи.
- Завтра, наверно, все кончится успешно, - сказала Мерседес, пытаясь поднять наш поникший дух.
- Послушайте, - сказал я немного резко, - сеньор Гарсиа, да благословит Господь его синебритый подбородок и окропленную одеколоном шевелюру, помог нам, как мертвому припарки. И вы это прекрасно знаете.
- Нет, нет, Джерри. Он обещал отвести меня завтра к одному очень высокопоставленному чиновнику Адуаны.
- Его зовут... Гарсиа?
- Нет, сеньор Данте.
- Как знаменательно! Только человек с именем Данте может выжить в этом аду сеньоров Гарсиа.
Зачастую теневое в нашей психической жизни проецируется на других, кого мы обвиняем, унижаем, нещадно критикуем или подозреваем в мотивах, которые сами отвергаем. Но все, что мне кажется неправильным в Другом, может быть найдено во мне; возможно, я даже избрал этого Другого именно ради теневого па-де-де.
В великом молчании.
Вот море! Здесь можем мы забыть о городе. Правда, и здесь еще его колокола доносят до нас звуки Ave Maria, но это только еще одну минуту! Теперь все молчит! Расстилается бесцветное море – оно не может говорить! Играет небо свою вечную немую вечернюю игру красными, желтыми, зелеными цветами – оно не может говорить! Сбегают в глубину моря каменистые мысы, как бы ища уединения, – они не могут говорить! Эта страшная, вдруг объявшая нас тишина прекрасна, величественна и наполняет чем-то сердце. О! притворство этой немой красоты! Как хорошо могла бы говорить она, и даже зло, если бы захотела! Ее связанный язык и ее счастье на лице – это притворство, чтобы насмеяться над твоим сочувствием! Пускай! Мне не стыдно быть предметом насмешки таких сил. Но я сострадаю тебе, природа, в том, что ты должна молчать, хотя бы тебе и связывала язык твоя злость; да! я сострадаю тебе из-за твоей злости! Вот становится еще тише, и чем-то большим наполняется сердце: оно боится новой правды, оно тоже не может говорить, оно само насмехается, оно само наслаждается сладкой злостью молчания. Мне не хочется не только говорить, но даже думать: должен ли я слушать, как за каждым словом смеется ошибка, воображение, ложь? Не должен ли я смеяться над своим состраданием, над своей насмешкой? О море! о вечер! Плохие вы учителя! Вы учите человека переставать быть человеком! Должен ли он вам отдаться? Должен ли он стать, как вы теперь, бесцветным, блестящим, немым, величественным, покоящимся в самом себе, возвышающимся над самим собою?
Желтоватое лицо его, покрытое глубокими морщинами и оттененное большими черными усами, имело самое модное выражение, выражение разочарования, доступное в то время еще очень немногим лицам.
... Большое войско в большой поход поднимает лишь большое серебро.
Всегда можно распознать плохой сценарий по тому, что сюжет строится на упущенных возможностях.
Грязь не сало, конечно. Обсыпается.
- Тaк что остaлось всего двa улья, - скaзaлa онa. - Хвaтит нa несколько свечек. И немножко меду. Ничего особенного. По прaвде скaзaть, не стоит и возиться…- Дa лaдно тебе, - мягко возрaзил Бaст. - Иногдa у нaс только и есть, что чуть-чуть слaдкого по временaм. Оно всегдa того стоит. Дaже если рaди этого приходится повозиться.