Его руки гладили мои плечи и спину. Это так приятно, но всё равно мало. Слишком мало. Как же мне всегда хотелось прижаться к нему, и чтобы он обнял, крепко-крепко, как делает сейчас, чтобы даже сердце его билось так, что задевало моё сердце, а кровь, бегущая по его венам, грела и меня тоже.
– Люди с заниженной самооценкой – самые лучшие работники. Дурацкое извращенное чувство долга делает из них самых послушных исполнителей.
Я вот телевизор не смотрю принципиально, все равно правды там нет, а чтобы слушать пустопорожнюю болтовню – так у меня для этого есть секретарша Славик.
Муми-тролль немедленно ретировался, его глаза горели от разочарования, он был ужасно задет и оскорблен. Конечно, муравьи жили тут до него. Но если живешь в земле, все равно ведь не видишь, что делается наверху. Муравей не имеет ни малейшего представления о птицах или о тучах и обо всем остальном, что важно и прекрасно — позволим себе сказать — для Муми-тролля.
Есть разного рода справедливость. Согласно справедливости, которая, возможно, более сложна, но абсолютно правильна, полянка принадлежит ему, а не муравьям. Только бы дать им это понять! Ведь они с таким же успехом могли бы жить где-нибудь в другом месте. Чуть подальше, всего на несколько метров. Как бы им это объяснить? В худшем случае, может быть, удастся провести пограничную линию и поделить сферы влияния.
Но вот они уже снова здесь, они окружили его и двинулись в атаку. Муми-тролль бежал. Он постыдно бежал из этого рая, но был полон безумной решимости вернуться обратно. Эта полянка ждала его всю его жизнь, а может, многие сотни лет! Она принадлежит ему, потому что нравится ему больше, чем кому-либо другому. Если бы даже целый миллион муравьев любил ее одновременно, они не испытывали бы таких сильных чувств, как он. Так он считал.
Не все потеряно, пока умеешь думать...
— Вас тут видеть хотят.
— Так пусть смотрят.
— Простите?
— Хотят видеть — пусть смотрят. Не возражаю.
...открываю блокнот и записываю: «Дада миру – это не совсем то, что да миру». Не забыть.
Счастье приходит лишь тогда, когда для него подготовлена почва, а в этом я настоящий мастер!
Чудовища, порожденные разумом, куда страшнее тех, что существуют на самом деле. Страх, сомнение и ненависть искалечили куда больше людей, чем дикие звери.
Да, женщина — это всегда дорого! Жена или дочь, значения не имеет.
Любовь иногда удивляет нас самих: своей силой, своей глубиной, болью, которую может причинить.
от ненависти до любви один шаг вроде, а я и сто шагать готов, если в итоге все во взаимность с ее стороны выльется.
Вина часто предшествует преступлению - и даже способна послужить для него толчком.
Моего приятеля Льюиса из-за того, что написал Саймон, бросила девушка. Ну да, это правда, что у Льюиса была интрижка с ее двоюродной сестрой, но такие вещи все равно не должны публиковаться. И без того хватает сплетен.
Ничто так не портит фигуру, как несистематические занятия спортом!
Никогда не ищи злой умысел там, где, скорее всего, имела место обыкновенная глупость.
Внешность женщины - тоже оружие.
Я восторженно хлопаю в ладоши. Что может быть приятнее, чем заставить мальчика подчиняться твоей воле?
Душу надо застегивать, тогда в нее не плюнут. И не влезут с ногами.
"Цинизм власти убивает страну".
В жизни бывает всякое, но пока ты хоть что-то можешь, она продолжается.
Тяжелый труд - до усталости, до ломоты в конечностях и отсутствия мыслей в голове - вот верное средство от многих бед.
-Но я же ничего плохого не делаю! Ничего не трогаю! Что тебе , жалко?!
- Уши надеру! Еще не хватало , чтобы ты на полном ходу в канаву слетела.
-Ты за меня волнуешься, да?- расплылась в улыбке девочка.
-Да ,- брякнул наемник и , осекшись, сердито велел: - Морган , слезай немедленно! Сколько я буду перед тобой распинаться?!
Машину тряхнуло снова, и тяжелая крышка люка, глухо звякнув , грохнулась Грэю на макушку.
-Ой!- пискнула девочка.- Серенький?
-У-у...- донеслось изнутри машины.- Это не девчонка , это же сплошное наказание-е... Она меня в гроб вгонит раньше времени-и...
- Серенький! - Морган, поднатужившись , сдвинула крышку и спрыгнула в салон.- Ты жив?!
Если человек не склонен к порядку, он и в гробу устроит бардак.
Ну-ка хватит ржать, недоумки! Не смешно всё это. Дальше носа своего не видят! А ты сядь и не мельтеши! Я с тобой серьезно говорить намерен, –приказал Бодуэн, словно угадав тайное желание мальчика. –Ты ведь сам не понимаешь, как тебе повезло. Ты станешь идеальным факультетским болванчиком, дружок, да-да. Тебе не надо будет лгать, лицемерить, фальшивить. Тебе не придется думать одно, а говорить другое. Ты не будешь выбирать, с кем можно быть откровенным, а с кем нет. Истуканчиком с горящими глазами станешь ты ходить на лекции по капээсэсне, выступать на комсомольских собраниях, конспектировать классиков марксизма, изучать соцреализм, и всё тебе будет по кайфу. Ты не станешь искать границы компромиссов и мучиться угрызениями совести. Тебе не придется убеждать самого себя, что ты лжешь потому, что у тебя якобы нет другого выхода. Ты не будешь опасаться, что кто-нибудь на тебя донесет, зато сам будешь радостно всех закладывать и считать, что поступаешь правильно. И даже если сейчас ты безобиден, то долго это не продлится. Они тебя натаскают, о, будь уверен! И объяснят, для чего тебя взяли. Отважный, спокойный, уверенный в себе, ты будешь ходить по этажам стекляшки и сам не заметишь, как превратишься в сучонка, которого обучили нападать на всё новое, талантливое и независимое. И все порядочные люди будут от тебя шарахаться, всякая дрянь –перед тобою заискивать, и ты будешь раздуваться и раздуваться от собственной важности, пока не лопнешь вместе со своими чирьями, а вся партийная сволочь во главе с Сущом, которая сама не знает, что ей делать и на кого надеяться, воспрянет, как старая полковая лошадь, когда тебя увидит, и воскликнет: нет, еще не всё потеряно, не зря мы поднимали красное знамя Октября!