..не получается гонять в себе злобу, когда искренне счастлив и купаешься в любви.
Молчание - наивысшая форма презрения.
Жёсткой цензуре подвергаются даже официальные заявления, которые были сделаны несколько лет назад. Именно поэтому в северокорейских библиотеках есть отделы специального хранения, куда попадают все издания, вышедшие десять, пятнадцать и более лет тому назад. Исключение может быть сделано лишь для научно-технической литературы.
Любовь - это когда ты вцепился во что-то двумя руками и падаешь с высоты. И сам не знаешь, падаешь ты или летишь...
"...
- Да нет, я как раз рад, что вы живы. Знаете ли, не слишком мне хочется отчитываться перед кланами..."
Нельзя Фейберу поддаваться. Это же волк, самый настоящий, дашь слабину — съест.
Большинство благоразумных молодых людей парализовало бы от страха при мысли о том, чтобы вскрыть кому-то грудную клетку, а затем остановить и починить сердце. Я же этим занимался изо дня в день.
Sometimes I looked at her sleeping face, the living flesh of it, and was overwhelmed by how precarious it was to love a living thing. She could die simply from lack of water. It hardly seemed safer than falling in love with a plant.
Даже если вы добьетесь равенства по закону, это не будет равносильно равенству в жизни. А мне кажется, что женщинам гораздо важнее второе, чем первое.
Не будь я привязана, этот посох уже оказался бы там, где этот седовласый монстр меньше всего ожидал его найти...
Все люди работают в условиях некоторого ограничения их прав; абсолютной свободы не существует.
Выскажи вслух то, что тебя пугает, и это явление, потеряв ореол таинственности, покажется обыденным и простым.
Я как раз собиралась произнести нечто очень умное в ответ на усмешку шефа или по меньшей мере внести существенный вклад в дальнейшее обсуждение — но, к сожалению, не всегда получается так, как нам бы хотелось.
Смех, словно теплое прикосновение мягкого пледа, окутал с головы до ног.
Нельзя быть счастливой, когда головой все время вертишь, думая, на какой бы стул перепрыгнуть.
Если вдуматься: человече настолько бездарен, что на протяжении своей запутанной истории повторяет и повторяет одни и те же убийственные ошибки… Возьмем историю Испании. Воинственным вестготам, не поделившим трон в начале восьмого столетия, было невдомек, что, призывая на помощь северо-африканского Тарика ибн Сеида, повелителя мавров, они распахивают дверь воинству новоиспеченного Мухаммада. Положим, Родерих был разбит при Гуадалете и утонул… — кстати, где он умудрился утонуть? В вечно пересохшем Гвадалквивире? Хотя умудряются же крестить тысячи христиан у нас, в тазике худосочного Иордана… Ну-с, утонул король Родерих в бозе. И что? Вернулся после победы наемник-Тарик в свои африканские наделы? Держи карман шире. Его терзала вожделенная страсть: распространить религию Пророка на страну неверных. К тому же, он жаждал разыскать легендарные сокровища царя Соломона, которые, по неизвестным истории причинам, якобы спрятаны были в тайнике где-то в Толедо. Хм… интересно: почему — в Толедо? И почему, почему довольно скромные, по понятиям нашего времени, сокровища Храма — на любом затонувшем галеоне золота, серебра, слоновой кости и благовоний было втрое больше, чем в храмовой казне евреев, — не давали покоя толпам иноземных мародеров, так что вошли в историю, в литературу, в мифы? Неважно: в начале восьмого столетия дикие орды берберов (читай: мавров, так поэтичнее, о, наш европейский, одомашненный еще Шекспиром, Отелло с его благородной и все же криминальной ревностью!) уже владели большей частью полуострова. И поделом!
Казалось, стоило бы христианам вызубрить этот исторический урок. Но… ничуть не бывало: в середине двадцатого века забывчивая Европа зазывает все тех же мавров на свои зеленые лужайки и мытые шампунем мощеные улочки: приходите, тетя кошка, нашу мышку покачать… И вот минуло каких-то несколько десятилетий — миг, упавшая ресничка с века двадцатого века, — и уже гордая Европа дрейфит перед новыми гуманитарными ордами, оступается, пятится, извиняется за все причиненные беспокойства, платит отступные, пособия, стипендии и гранты, но поздно: зеленые лужайки засраны, по мощеным улочкам бродят барышни, законопаченные в галабии и черные платочки по самые черные глазки, на центральных площадях с легендарными именами исступленно протестуют в поясах шахидов известные актрисы уже смешанного происхождения… Прощай, Европа! Арриведерчи, Рома! Аллахакбар, Мюнхен… — не за горами окончательное решение европейского вопроса.
И по-прежнему всем есть дело до так и не найденных сокровищ царя Соломона…
Бизнес — это война, с которой ничто не сравнится по остроте ощущений…
— Наверно, людям просто нужно верить в хорошее. Даже откровенную жестокость легко принять за силу, а силе — легко подчиниться, убедив себя в безопасных мотивах ее обладателей, — тихо ответила она себе под нос.
— А мысль о том, что эта жестокость может быть направлена против них, столь страшна, что человек предпочитает не пускать ее в свою голову, — продолжил низкий мужской голос. — Вместо этого люди привыкли искать способы расположить сильного и угнетающего их человека к себе, обманывая себя, что он добр по сути своей, если его не злить. Жертвы подобного обращения зачастую влюбляются в тех, кто унижает их.
Два брата , они действительно были братьями один из них немец, другой еврей.
В голове всплыло давно забытое, я хихикнула и процитировала вслух, громким шепотом:
– Не решается задачка, хоть убей. Думай, думай голова поскорей. Мы ж с тобой не чужие друг дружке. Думай, а то как дам по макушке!
– Ну, должен же быть хоть какой-то выход? Мне смотреть на тебя больно! – буркнула, хмуря брови (а то ещё заметит мою внезапную радость из-за его отношения к соседке).
Карлос Муруталь. Один из близких друзей его величества, короля Кардинии Эдрика Пятого. Мужчина средних лет, высокий, стройный, энергичный, он обладал харизмой, которую сложно не заметить
«Мёртвая поэзия»… — хмыкнул я. — Очень символично. Теперь уж точно мёртвая. Мертвее не бывает, ага… Самоубийцы, что ли? Слушайте, а может, они сами заслонку прикрыли? Ну, типа, красиво уйти из постылой жизни со стихами, общим строем. А?
...жалости ждать бессмысленно, именно ее страдания возбуждают Игната сильнее всего.
Но для меня, двенадцатилетней девочки, постоянное наблюдение было пыткой. Все, чего я хотела, – спокойно расти и справляться с телесными изменениями и новыми прыщами без видеосъемки. Но моя мать была повсюду, а телефон стал продолжением ее руки. Она руководила нами как голливудский продюсер: «Сделай это, Шари, – мы снимаем!», «Улыбнись, Шари! Скажи: “Доброе утро!”» Я начинала чувствовать себя киношным фриком: «Посмотрите на Шари, Удивительно Неловкого Подростка, во всей ее кошмарной красе!»