Нет ничего постыдного в том, чтобы проиграть великим.
-Так вот зачем оружие!-Именно!-Но если его получают все?-Ничего. Каждый будет знать, что рискует головой, и двадцать раз подумает, прежде чем затевать насилие.
Я поднял глаза. Там стояла девушка лет двадцати. Она была высокая и могла бы показаться красивой, если бы ее не окутывала завеса гнева, не уродовали досада и нетерпение, словно мы беспричинно заставили ее ждать. Не в первый раз меня поразил еще один побочный продукт социальной революции последних четырех десятилетий: в наши дни родители нередко принадлежат к совершенно другому общественному классу, чем их дети. Это явно была дочь Люси, но говорила она с южнолондонским акцентом, резким и неблагозвучным, а косички и грубая одежда могли бы заставить стороннего наблюдателя решить, что девушка ведет тяжелую борьбу за выживание в неблагополучном районе, а не проводит выходные с дедушкой-баронетом. Поскольку я познакомился с Люси, когда она была примерно в этом возрасте, могу свидетельствовать, что они обе словно родились в разных галактиках. Почему родители мирятся с этим? Или просто не замечают? Не есть ли желание привить подрастающему поколению привычки и традиции своего племени одним из основных императивов в животном мире? И это явление затрагивает не только высшее общество. Повсюду в современной Британии родители воспитывают кукушат, пришельцев из чужих краев.
Каждый раз, покидая больницу после очередного выкидыша, я покупала фигурку ангела. Зак ненавидел то, что я ставила их на видном месте, но для меня они служили напоминанием о потерянной жизни, которая так и не успела начаться. Для меня они были моими детьми, несмотря ни на что. Зак так и не понял этого. Не понял, что я никогда не смогу забыть их.
Облегчённо и тихо они обнялись и заснули, как единое целое, представляя собой не столь уж частое нынче под луной зрелище супружеского согласия.
" - Значит, он действительно любил её? - Он бросился в огонь, чтобы спасти её."
Если научишься переносить боль, тебе не страшны никакие испытания.
– Вынуждена с вами согласиться, – поморщившись, ответила декан ЖРФ. – Он хоть и безумен в некотором роде, но настолько же и гениален. И совершенно безвреден. Что он сейчас пишет
– Отлично. Идём тогда, – перебил все мои начинания оборотень. – У нас не так много времени до того, как охрана опомнится. Да и Крис Ангелину тоже вечно отвлекать не сможет, – подхватил под локоть.
Как можно быть таким красивым, но при этом таким ублюдком? Это такая ошибка природы? Разве красота не должна спасать мир?
Что бы ему не взбрело в голову, я буду биться за себя. Сражаться до последнего. Пусть и сломаюсь потом, но просто так не сдамся.
Вот если бы ко мне подошли на улице и сказали, что прилетели с Альфа-Центавры, я бы улыбнулась и пошла дальше. Ну может помогла материально, на топливо до дома. Потому что я человек широких взглядов.
Чем дольше идешь молча, тем сложнее нарушить тишину.
Но убить тюльпан – это в глазах настоящего садовода преступление ужасающее.
Убить человека – еще куда ни шло.
"...боль делает людей ближе - у каждого она своя, но все же одна на вкус."
Как пахнет мама? Несравненно. Счастьем. Солнцем. Приключениями. Любовью.
В первую очередь им важно знать, что мужчина их любит, а потом уже, где он работает и насколько перспективен.
Тщеславие и самоуверенность — те качества, которые погубили народу больше, чем изобретение господина Кольта.
Глаза у армян почти всегда большие, расширенные от ужаса глаза на лицах с печатью тысячелетней скорби.
Счастливей роза, ставшая духами, Чем та, что на нетронутом кусте Живет и гибнет в святости пустынной.
Грядут тяжкие времена, людей будет разделять их вера. Древнейшее учение придет в мир. Спрашивают меня, когда это случится, скоро ли? Нет, не скоро. Еще Сирия не пала...
Этот Шоичи только начал опробывать возможности базуки десятилетия, которую он держал в руках. Точнее снаряды к детской игрушке, ведь именно так выглядело оружие с таким грозным названием.
Вышедшая из-под контроля магия надежнее и смертоноснее любого наемника.
Смех смехом, но стоит ли должность секретаря Гринева свеч? И не от геморроя ли те будут?
Оказывается, смотреть на чужое счастье невыносимо, когда ты сам одинок и никому не нужен. Счастье… я даже не знала, каким оно бывает.
Женщина в кресле за столом ослепительно улыбается, как, впрочем, и всегда. За тридцать лет я ни разу не видела, чтобы она утратила жизнерадостность и оптимизм: ни в Академии, где она преподавала, ни во время практики, когда предыдущий начальник Службы, угрюмый, желчный и ворчливый старик, гонял её по делу и без оного, выясняя пределы терпения и добродушия своей помощницы. Я бы так не смогла: на второй-третий раз скакал бы у меня господин Альгу́лли резвым козликом от непроизвольно запущенного в него заклинания. Заодно и омолодился бы.