– А ты хочешь за него замуж? – Может быть. Не знаю. – “Не знаю” обычно значит “нет”.
Дождь загонял нас в церковь. Она была нашим прибежищем, оплотом и единственным сухим местом.
<...>
Лимерик прославился набожностью своих жителей, но мы-то знали, что причиной всему — дождь.
Осень всегда была самым странным временем в моей жизни. Совершенно непонятное время, я бы даже назвал это безвременьем – когда мы теряем себя и снова находим. Осень коварна. Она превращает нас в отвратительных безвольных хлюпиков, наслаждающихся угасанием природы, вдыхающих запах сырой земли и перепрелых листьев, или, что ещё хуже, пишущих стихи об этом. Однажды в сентябре я сам чуть не начал писать стихи. Спасибо моему журналистскому чутью – я сразу понял, что получилась полная чушь, и вовремя прекратил это гиблое дело.
Любопытство сгубило кучу баб и кошек, не говоря о мужиках, но, пока не наступит конец света, носы в замочных скважинах не иссякнут.
Я бежала в Париж, мечтая родиться заново. Больна ты или здорова? Счастлива или горюешь? Богата или бедна? Этому городу все равно. У этого города есть и другие дела, поважнее. Не задавая вопросов, он проходит мимо тебя, он идет своим путем и даже плечами от удивления не пожмет.
— Мой принц, когда-то мир был таким тихим и ясным, что молчать друг для друга умели все. Теперь не умеет почти никто. Молчание больше не язык, оно — лишь дань осторожности или трусости.
Правду нельзя заменить ничем.
Внутри каждого человека живет что-то одно, главное, что самую суть его составляет и всем остальным руководит. Вынь это главное - и кончится прежний человек, а останется одно пустое тело, будто мякоть сливовая без косточки. Кто ненавистью живет, кто - тоской, кто - похотью любовной. Старик немец жил - страхом.
— Мы ничего не делаем со своей вечностью, — шелестит Беатрис. — Какой великий роман был написан за последние сто лет? Какое великое кино снято? Какое великое открытие сделано? Мне приходит на ум одно старье. Мы ничего не сделали со своей вечностью. Смерть подгоняла нас, Джейкоб. Смерть заставляла торопиться. Заставляла нас пользоваться жизнью. Смерть раньше было видно отовсюду. Все помнили о ней. Это структура: вот начало, вот конец.
-Говорят , твой Форзак пропал? Неужели не выдержал дикого лоранийского темперамента? - Он насмехался. - Я тоже хочу попробовать. Люблю девочек с острым язычком!
-Питер, ты вроде уже нашел с кем язычками тереться. Разве нет? Танис просто создана для тебя. Одобряю! Скрутитесь где-нибудь в змеиный клубок и шипите друг на друга.
-Стерва! - сквозь зубы процедил широкоплечий блондин.
У нас у всех время от времени бывают плохие дни. Но когда плохими становятся все дни без исключения, а хороших не остается вовсе, значит пора что-то менять в своей жизни.
А учитывая, что весовые категории у нас были явно разные – мама Эрилива хоть и стройная, но выше меня на целую голову, – то мне оставалось только ногами перебирать, чтобы не упасть
- С тобой я чувствую себя так, как будто у меня есть всё время мира, - вдруг сказала она, гладя его щёку. - Как будто я дома. Мне не хочется урывать секунды, брать всё нахрапом, ловить момент между парочкой смертей, хвататься за всё и побольше. Мне нравится, что с тобой мне... просто, как дышать.
– Сумасшедших, mon ami [мой друг], всегда надо воспринимать всерьез. Они бывают очень опасны.
– Если тебя действительно приперло, – сказал он, – то шанс один на миллион ОБЯЗАТЕЛЬНО сработает. Широко известный факт.
– Знаешь, Шноббс, а сержант прав, – тоном специалиста поддержал Моркоу. – Бывают моменты, когда вероятность – один на миллион, что ты спасешься. Но… но ты спасаешься. Иначе не было бы… – он понизил голос, – не было бы никакого смысла. Если бы это не работало, не оставалось бы никакой надежды… В общем, боги ни за что не допустят, чтобы было иначе. Не допустят.
– Надежда. Мы, предсказатели, дарим надежду, когда она необходима больше всего.
Солнечные зайчики точно знают, что делают, когда приводят людей друг к другу. В конце-то концов, их солнечнозайчиковое дело – это рассыпать свет туда, куда прямые лучи никак не достают. А что может быть надёжнее, чем зажигать этот свет в людях, которые умеют его хранить, усиливать и отражать, а ещё… захотят им делиться? Вот, то-то же!
Каждый человек — главный герой своей истории.
Какая бы ты сильная не была, мужчина может сделать тебя слабой, а дальше единолично решать, что с этой слабой женщиной делать: добить или защитить?
Моя сумка ощущается так, словно весит миллион фунтов. Все кажется тяжелым, мои плечи, моя голова. Может, потому что я устала от путешествия, или, возможно, это все из-за вины, которую я чувствую, и которая тянет меня вниз.
— Когда я танцевала с Джейми, я чувствовала себя в безопасности. Чувствовала любовь. С ним я была как дома, но Рай... в его руках я... знаешь, он так на меня смотрел... как будто хотел съесть. Было даже страшно.
— Это называется страсть, Фрэнки, она уничтожает принципы хороших девочек.
— Наших старейшин из совета вынесут только вперёд ногами, — я поёжилась, вспоминая все “приятные” слова, которыми меня одарили добродушные седовласые дедушки. — Но несмотря на преклонный возраст, помирать никто из них не собирается. Напротив, они ещё нас с вами переживут и радостно сложат ритуальный костерок, чтобы собственноручно придать тела бунтарок огню.
Иногда единственный способ сохранить то, что тебе нужно-это отпустить то, чего ты хочешь
Нигде ещё я не чувствовала себя настолько чужеродной, как тут. Никогда и ни за что я не стану частью этого планктона, этого тоскливого канцелярского болотца. Это всё временно. До осени кое-как протяну, а в сентябре пойду восстанавливаться. Уж лучше учиться. Какие угодно сдам зачёты и экзамены, но тут прозябать не останусь.
The worst negotiator in the world is a man who believes he's clever.