Со всей любовью, какая была в моём сердце, со всей силой истосковавшейся души я заехала Максу по роже.
Говорят, раньше наш мир был крохотным, размером с мячик. И находился в кармане одного бога. Тот шатался по космосу, нигде не задерживался. И прохудилась у него одежда, в кармане прореха образовалась. Выскочил шарик и повис в пространстве...
Спрашивает ли любовь разрешения войти в твое сердце? Почему же она не стучится тихо и аккуратно перед визитом? Почему любовь сама вышибает дверь, врывается своевольно и порывисто, и разносит в пух и прах все твои принципы, представления о жизни, моральные устои?…
Потому что любовь никогда не приходит. Она пребывает в сердце, она всегда внутри. Ждет, замершая и молчаливая, чтобы в какой-то момент ощутить прикосновение пальцев, услышать голос, почувствовать запах, и безмолвно, не спрашивая разрешения, распахивает сердце изнутри и впускает свободу полета, самые яркие сочные краски в серость будней, растормошит тебя и покажет, какой на самом деле может быть жизнь, если просто открыть свое сердце…
– А нам с Карелом очень-очень нужна экономка. Прямо вот так! – чиркнула я ребром ладони по горлу. – Мы домик купили, но так как жить будем по-прежнему в общежитии, то нам нужна умная, честная, порядочная, хозяйственная и трудолюбивая женщина, которая будет за домом присматривать. И не только за домом
— Полно, ведьма. Не бойся, я тебя не выдам. Это будет наш с тобой маленький секрет. Только наш. — Проникновенно шепнул он и откинулся на спинку кресла, складывая руки на широкой мускулистой груди с провокационно расстёгнутой рубашкой, в вырез которой паршивка если и смотрела, то мельком и без интереса
В итоге до эльфийского дворца или, как уточнил Кариэль, весенней резиденции повелителя, мы так и дошли втроем. Я рассказывала Злате про алхимические новинки в мире людей, она мне – про эльфийские, к которым у нее имелся полный доступ
Привычка порой сильней любви.
Публичное разбирательство требует публичной же реакции. Обиду, нанесённую без посторонних свидетелей, простить проще».
Ну и, конечно, эпизод с Андреем Мироновым его позабавил, как и самого майора.
Румянцев, конечно, и раньше видел в тексте прослушки различные упоминания внутри семьи Ивлевых о встречах с Андреем Мироновым в посольствах. Но Вавилову об этом не докладывал, поскольку никакого отношения это не имело к разведывательной деятельности. А других серьезных поводов явиться к Вавилову и рассказать об этом заодно у него не было.
Ну а раз уже так получилось, что и Миронов, и два иностранных посла в один день на пьесе Ивлева окажутся, то он уже об этом Вавилову и упомянул, вызвал улыбку у генерала.
Румянцев ждал каких‑то указаний от Вавилова. Но тот просто отпустил его.
Видимо, — подумал встревоженно Румянцев, — недоволен тем, что по итогам той беседы с Ивлевым, что в машине пришлось с ним провести вместо ресторана, он ничего так толком ему сообщить и не смог интересного по результатам всех этих походов Ивлева по иностранным посольствам.
– На недельку позже – и пришлось бы учить тебя пользоваться прокладками.
– Как любой нормальный мужчина, смотрящий телевизор, я умею это делать в совершенстве. Прокладку надо облить ядовито-синей жидкостью, а потом сильно сжать в кулаке.
Алиса и сама давала людям прозвища, не желая запоминать их имена, но никогда не произносила их вслух.
Из поездки по Дальнему Востоку Марат привез три новых песни за авторством Семипалова и сильное подозрение, переходящее в уверенность, что за пределами Москвы и его родной Республики популярность классической музыки сильно преувеличена. Если дома все школьные годы да и в консерватории тоже его учили, что настоящая музыка не может быть легкой, что она обязательно должна иметь глубокий эмоциональный посыл, что развлечение – не ее задача, то работа перед живой, обычной публикой, пришедшей на концерт, доказывала обратное. Люди хотели простых, легко ложащихся на слух мелодий.
Не выношу чересчур активных людей. Особенно тех, у которых будто в попе батарейка. Таким для счастья обязательно нужно позвонить тебе хотя бы раз в день, раз в неделю встретиться, раз в месяц вытащить тебя на люди.
Утром в деревне люди просыпаются от петушиных криков. В столице, кажется, петухи просыпаются от человеческих.
Я искала следы. Любые, но главное – те, по которым смогла бы определить, кто здесь обитает. Мы шли уже достаточно долго, но так ни разу не повстречали монстров.
Это настораживает.
Что-то внутри подсказывало, что с нами играются. Словно кошка с мышонком. У некоторых хищников заложено подобное в подсознании. Они изначально избавляются от самых сильных, оставляя слабых на десерт. Так как те в любом случае не способны далеко убежать и что-либо сделать. А слабыми тут выглядим именно мы…
Размечталась ты, Нас-тень-ка. Сказок перечитала и бредишь, родимая.
- Извини... Я кажется погорячился... Ты и вправду хорошо летаешь... Только мне от этого "хорошо" - плохо.
Ночь проходит в агонии. Мы не смыкаем глаз ни на секунду.
Во всем должен быть порядок, если его нет вокруг вас, то и в голове не будет.
Кто не умеет петь – тот критикует соловья,
У кого нет стыда – поборник чести
Смерть — почти единственное, что не обратимо. Потому — самое страшное.
Люди, как правило, не любят тех, кто умеет читать в их душе, угадывать их мысли
Если нет взаимных чувств, то ты можешь быть хоть Кинг‑Конгом в золотых доспехах, она не будет с тобой.
И мы осуществили это, мы прошли по заросшим захолустным дорогам, ведя под уздцы коня по кличке Чародей. Были дождливые дни, солнечные дни, звездные ночи, грозовые ночи. Нам встречались узловатые старики и старухи на дальних фермах – мужья с морщинистыми обветренными лицами и жесткими жилистыми руками, словоохотливые жены с выцветшими голубыми глазами. Нам попадались канадцы, недавно перебравшиеся сюда из Квебека; останавливая свои плуги (один из них пахал на быках), они обрушивали на нас потоки жуаля – франко-канадского просторечия, которого никто из нас не понимал, даже Чарити, три года проучившаяся во французских и швейцарских пансионах.
Мы обедали в заброшенных школьных дворах, на заброшенных кладбищах в зарослях шиповника, гелиотропа и рудбекии, под кленами у покинутых фермерских домов с зияющими окнами. Когда ночевали на лугах, нас будило дыхание пасущихся коров. Когда забирались на сеновалы, на нас пикировали ласточки, встревоженные нашими фонариками.
Все было зеленое, даже салатовое, но с приметами осени: клены кое-где начинали желтеть, папоротники чернеть от заморозков. Наши лица покраснели от солнца, нас жалили осы, мы ели суп из концентрата, хлеб, намазанный арахисовой пастой, изюм и шоколад, один раз, когда проходили через деревню, жесткие бифштексы, другой раз, когда на пути была ферма, жестких и памятных кур.
Поход, как и замышлял Сид, стал венцом лета, его высшей точкой. На шестой день, омоложенные, мы рассуждали о том, что в следующем году непременно пройдем вдоль канадской границы от Бичер-Фолс до озера Мемфремейгог – или с рюкзаками, без Чародея, двинемся по Длинной Тропе от прохода Мидлбери-Гэп до горы Джей-Пик.
лжи не существует, есть только хромоногая правда