...от настоящей любви не больно. Она не унижает. Не заставляет тебя отдать все, что у тебя есть, не высасывает тебя насухо, а потом не выбрасывает твое безжизненное тело, когда из-за испытываемой вины становится слишком трудно смотреть на твой труп.
С самого детства безумие, затаясь, поджидало мена за тем или иным валуном или кленом. Со временем я привык к сепиевому взору этих внимательных глаз, ровно следующих вдоль моего пути. И все же я знал безумие не только в обличьи зловещей тени. Оно являлось мне и как всплеск упоения, такого полного и пронзительного, что само отсутствие непосредственного объекта, на который я мог бы его излить, оказывалось для меня своего рода спасением.
– Ты же меня… любил… я… – Я тебя использовал,
Род человеческий – величайший массовый убийца всех времен. Только вдумайся: мы жестко запрограммированы на выживание. Даже наши древнейшие предки, движимые данными побуждениями, осознавали этот импульс достаточно остро, чтобы понять: неандертальцы и хоббиты – опасные враги. Мы вырезали десятки человеческих подвидов. И это наследие, как ни постыдно, живо и поныне. Мы атакуем всякую инакость, все, чего не понимаем, все, что может изменить наш мир, нашу среду обитания, снизить наши шансы на выживание. Расизм, классовая вражда, сексизм, Восток и Запад, Север и Юг, капитализм и коммунизм, демократия и диктатура, ислам и христианство, Израиль и Палестина – все это разные лица одной и той же войны: войны за гомогенность человеческого рода, за искоренение наших различий.
– Просто помни: мы все чего-то боимся, но нет такого страха, который нельзя было бы преодолеть.
Мало что может быть менее приятным, чем ситуация, когда тебе приходится, вопреки своей природе, убеждать других сделать то, что противоречит их здравому смыслу.
Мечтают только глупцы. И Кива была глупейшей из них.
Военные говорят: если враг не сдается, повторите усилия, удвоив ресурс.
— Господи, Кейт, но почему бы просто не подписаться своим именем?
— Гордость, — призналась она. — Возможно, ты не замечал, слишком поглощённый чувством собственной важности, но мне также свойственно весьма немаленькое самоуважение.
— На самом деле, я припоминаю свои подозрения, будто в графстве есть ещё кто-то с самомнением, не уступающим моему. Но тогда я отмел эту мысль, посчитав фантазией.
Пессимисты не становятся медиками, не стоит даже начинать вскрывать грудину, зная, что все безнадежно.
Скука ведёт к неприятностям. Иногда – к приятностям…
Не бывает идеальных семей.
Я никогда не любила ничего никому доказывать, а если видела, что собеседник настроен негативно, просто разворачивалась и уходила. К чему метать бисер перед свиньями и выдвигать неоспоримые аргументы, если собеседник уже что-то решил? И это что-то – не в твою пользу.
«Как можно открыть познанию сердце? – размышляет Зулейха. – Сердце – дом чувств, а не разума».
…Всякий приличный агент знает: лучше один раз подслушать, чем сто — услышать!
- Не будем клясться, - решительно сказала она, -давай так: кто проболтается бабушке, тот говнюк!
<...>
- Ба, а если бы мы поклялись, а потом не сдержали бы своего слова, что бы тогда с нами случилось?
- У вас бы вытекли кишки <...> у вас бы вытекли кишки и всю жизнь мотались между ногами.
- Хорошо, что мы просто говнюки, - шепнула я Мане с облегчением.
Мы, люди, подсознательно верим во всех "сказочных" героев. Но когда в действительности сталкиваемся с чем-то необычным, отказываемся верить в него до последнего.
Если он ожидал увидеть меня зареванной и рвущей на себе волосы, он не по адресу. Ни один мужчина этого не стоит - так всегда любила говорить моя бабушка. А еще она добавляла, что женщины ценны для мужчин до тех пор, пока мужчины не уверены, что их покорили.
Нет ничего предосудительного в том, что человек желает получить что-то такое, отчего на душе станет особенно тепло. Без мечты и замёрзнуть можно.
– Мы же практически первооткрыватели! Должны хотя бы описать увиденное, собрать образцы!
– Тебе мало плотоядного цветка? – приподнял бровь Крейг.
– Я не вижу зубов у этой елки!
– Ну, может, там иголки ядовитые.
– Ой, да ладно, у меня еще противоядие осталось, – беззаботно отмахнулась я, но Крейг был непреклонен.
– Шаттер, не заставляй меня думать, что ты полная дура.
– Была бы умная, здесь бы не оказалась, – огрызнулась в ответ, и мы пошли дальше по дороге.
Худшая форма тирании, которую знал мир, - тирания слабого над сильным. Это единственная форма тирании, которая ещё держится.
Для практических целей - вроде поддержания тела и духа в состоянии заурядного равновесия, позволяющего не подвергать свою жизнь опасности и не обращаться в обузу для друзей и правительств, я предпочитал латентную разновидность моего соглядатая, в которой страх перед ним проявлялся в лучшем случае как укол невралгии, бедствие бессонницы, битва с неживыми вещами, никогда не скрывавшими, до чего они меня ненавидят (беглая пуговица, снисходящая до того, чтобы ее отыскали, бумажный зажим, вороватый раб, которому мало удерживать вместе два унылых письма, он еще норовит подцепить драгоценный листок из иной стопки бумаг), а в худшем - внезапным спазмом пространства, обращающим, скажем, посещение зубного врача в водевильную вечеринку. Кашу и муть этих приступов я предпочел разноцветью безумия, которое, притворно украсив мое бытие особыми формами вдохновения (духовных восторгов и прочего в этом роде), вполне могло перестать порхать и приплясывать, и обрушившись на меня, искалечило бы или - как знать - уничтожило совершенно.
Возможно, меня впереди и ждала скучная жизнь, но вот в том, что смерть предстояла крайне нескучная, уже можно было даже не сомневаться.
Науке недостает кое-чего очень важного, чем наделяет нас религия – нравственного кодекса. Выживание наиболее приспособленных – научный факт, но это этика жестокости; это образ жизни зверей, а не цивилизованного общества.
Как и других, именно страх привёл ребёнка сюда. Более того, его страх был сильнее, чем у большинства других. И всё равно его дух не был сломлен