— Работа двадцать четыре на семь.
— Рассматривай это как стиль жизни и бытовую рутину. Тогда сразу становится легче.
— Мне приятнее думать, что это рабский труд, а ты — ужасный эксплуататор и рабовладелец, которого обязательно казнят, когда к власти придут либералы.
Один из моих преподавателей в академии предупреждал: верить можно только себе. Я поверила еще и одному принцу.
... со мной всё ясно и скучно. Зло всегда более привлекательно хотя бы по факту крайней эффектности своего проявления в мире, так же как тьма всегда мистичнее и таинственнее света. А люди любят тайны…
Если наёмное рабство преимущественно базируется на физическом насилии, то долговое - на обмане. Эффективность обмана тем выше, чем выше ступень умственной и духовной деградации рабов. В этой связи приоритетной задачей современных ростовщиков является понижение уровня умственного и духовного развития работников, превращение их в "живых" роботов.
Время тянется медленно для того, кто тревожится.
Россия - страна проверок, страна контроля. Мечта каждого доброго россиянина - и заключенного, и вольнонаемного, - чтобы его поставили что-нибудь, кого-нибудь проверять. Во-первых: я над кем-то командир. Во-вторых: мне оказано доверие. В-третьих: за такую работу я меньше отвечаю, чем за прямой труд. А в-четвертых: помните атаку "В окопах Сталинграда" Некрасова. ("Галстук")
— Боятся все. Даже те, кто называет себя бесстрашным. Просто одни тонут в страхе, а другие побеждают, не дают ему взять верх.
Ведьмы и люди. Все одинаковы. Все невинны. Все виноваты. Все мертвы. Но не я.
То, что разбилось, — кость, сердце, счастье, — можно склеить, но оно никогда уже не станет целым.
В однообразии повседневного тяжелого труда мы нередко забываем и думать о недостатках своей внешности, но они резко напоминают о себе в те светлые мгновения, когда все должно быть прекрасным.
«Удивительно, как быстро ты отгораживаешься от прошлого, когда тебе есть чем занять руки и голову. Пережить можно всё, даже самую страшную боль. Только тебе нужно что-то, что будет тебя отвлекать.»
Чак Паланик
Мы не увидим выхода, пока по-настоящему не пожелаем его найти. Зато, едва мы ставим себе задачу, мозг автоматически начинает смотреть шире, искать варианты, видеть возможности.
Васька! Ты там как?
Вася с улыбкой маньяка, держа волка за хвост, выбивала им пыль с ближайших могил. «Богатыри» только и слышали:
— А ну куда превратился?! Оборачивайся обратно!
— Пусти, дура! — визжал волк и снова пытался вылезти из собственной шкуры. Пока у него получалось не очень.
— Какой ужас! — прошептал Илюшенька. — Это она и нас так могла?
А ты, Сандро? Ты женился на мне не из-за любви, верно?
— Из-за любви! — заорал вдруг Сандро, и Тереза замолчала, ошарашено глядя на него. — Просто не из-за любви к тебе.
Тереза моргнула. Зеленые глаза остались единственным ярким пятном на ее смертельно побледневшем лице.
— Что это значит? — прошептала она, едва шевеля губами. — Любви к кому?
«Он имеет в виду Франческу? Но, если Сандро так сильно любит другую женщину, то зачем женился на мне? Бессмыслица какая-то!»
— Это тебя не касается! — стиснув зубы, с яростью проскрежетал Сандро.
— Как всегда, — горько усмехнулась Тереза, — это меня не касается, но целиком и полностью на меня влияет. Ты чего-то хочешь от меня, но взамен ничего не даешь. С меня хватит, Сандро. Ты хочешь ребенка, но это мое тело и мое решение.
— Мне не надо, — повторила я. — Шарль, это же наша обязанность — помочь призраку упокоиться, если он страдает.
— А он страдает? По-моему, страдаем мы, а он помогает нам упокаиваться.
Правильно говорят: нет безвыходных ситуаций, есть ситуации выход, из которых нам не нравится.
Я отдала ему сердце, а он взял его, насмерть исколол и швырнул обратно.
Меня всегда забавляло то, какими странными путями порой следуют человеческие мысли.
— Я думаю, что все должны прежде всего на свете жизнь полюбить.
— Жизнь полюбить больше, чем смысл ее?
— Непременно так, полюбить прежде логики, как ты говоришь, непременно чтобы прежде логики, и тогда только я и смысл пойму.
Мы не выбираем времена. Мы можем только решать, как жить в те времена, которые выбрали нас.
Блондин взглянул на собравшихся из-подо лба:
— И чем я, по-твоему, могу ее удивить? У них даже в каждом доме есть водопровод! А в каждом втором — с горячей водой! Наверняка из-за долины с гейзерами, — с долей зависти произнес принц.
Король Найджел Первый сжал пальцами переносицу и зажмурился. Поздно уже ругать брата. Надо ему книжек каких-нибудь умных подкинуть, чтобы не позорился.
Никогда не следует думать, что впереди -целая вечность...
А человек вообще недавно с пальмы слез, как на некоторых посмотришь, так и тянет хвост поискать. Неотброшенный!
Неожиданно для меня Иннокентий стал рассуждать о диктатуре и терроре. О том, какая это народная беда.
А потом возьми да и скажи, что диктатура – это, в конечном счете, решение общества, что Сталин – выразитель общественной воли.
– Не бывает общественной воли умирать, – возразил я ему.
– Бывает. Это называется коллективным самоубийством. Почему на берег выбрасываются стаи китов, вы не думали?
Я не думал.
– Вы хотите сказать, – сказал я, – что Сталин – только инструмент этого самоубийства?
– Ну да. Как веревка или бритва.
– Такой взгляд освобождает злодея от ответственности, потому что какой же спрос с веревки?
Иннокентий покачал головой.
– Нет, ответственность остается на злодее. Просто нужно понимать, что злодеяние не могло не совершиться. Его ждали.
Ждали?
Самое обидное, когда проигрываешь сама себе. Думаешь, что ты сильная и всему можешь противостоять.