В конце концов, удовлетворение чужого любопытства не стоит твоей боли. Особенно если та сильна.
Здоровая девушка имеет полное право порой побыть фурией, поскольку жизнь вообще несправедлива.
Человек с усами или бородой часто что-то скрывает. Иногда просто свой подбородок или верхнюю губу.
Я бог смерти, - отрезал Гадес, - а не милоты.
У Него пристальная голова, рассеченная пробором с спокойной истерикой в прорезах глаз, холодной, как блики на стали. Она — нечто фейерверочное, форма облачного моста, искривленная нервностью любовной спешки, угорелой суеты бульварной необходимости немедленной жизни. Жесткая немощь его бесподбородочного счастья при блеске наркотического магния въедалась в мрачные обои темных туманностей дней масляно-бесчисленной гладью узкоколейной реки с радужными разводами любовной нефти, стоячей канавы воспоминаний с чудовищным всплеском зоологического страдания, принявшей в свою дымчатую глубь стальные клочья теологических зорь, понтонных могил туч, невидимо бороздящих глубокое русло. Никогда не был этот человек собой, подобно тысяче заспанных смертью и простуженных жизнью агентов гудящего, как фабрика, города; сам был своим некто, на лазурной одежде неба, сине-эмалевом своде проникновенной профанации настоящей скорби чертил, ослепший от мерцания свечей, смеющихся чертей идеального человечества, как школьник мелом на засаленной спине лысого математика — этой зазубренной отмычкой несгораемого шкафа человеческой вечности, выроненной тюремщиком; некто, сожженным огромной слезинкой, граненой из огненной радуги неплачущей скорби Бога; некто, впервые растерявшимся от вопля при взрыве недостроенного пролета сумасшедшего моста человечества с коваными рельсами нервов на шпалах прессованных сердец к колонизированному ангелами солнцу. Чертил со свистом на громком небе моем ракетные орбиты Данииловых письмен.
In her younger and more vulnerable years, she taught eleventh-grade English.
«…Здравствуй, дорогая Жучка!
…Я уже месяц и десять дней в армии. Успела насолить румынам и немцам, побывала на передовой. Они, гады, присыпали меня землей два раза. Теперь в госпитале. Через два дня выхожу, иду в свою часть, где моя специальность – боец-снайпер. Думаю, если не убьют, быть в Берлине, отлупить немцев и вернуться в Киев. Расчет у меня простой – 1000 немцев, а тогда я уже дешевле свою голову не ценю. Можно сказать, раз оценила свои способности и больше не отступлю. Словом, не скучаю. Житье-бытье веселое.…
Если Моржик с тобой, пусть пишет. Скажи ему, что я повоюю за себя и за него, только пусть учится хорошо, только на отлично, чтоб мне не стыдно было… Обо мне не думай. Пуль и Гитлера для меня нет. Целую крепко-крепко. Моржику особый поцелуй прямо в нос. Твоя Люда. 27/VIII-41»© Из впервые опубликованного письма Л. М. Павличенко старшей сестре, Беловой В. М. // Центральный музей Вооруженных Сил Российской Федерации, фонд № 4/18680.
Спирт был запрещён, и поэтому торговали им буквально всюду, даже в аптеках.
Самое красивое - когда у него улыбаются глаза
– Иногда надо потерять все, что имеешь, чтобы осознать, чем ты действительно дорожишь.
Никто из них не думал, что улыбке судьбы верить нельзя.
— Почему женщинам нравятся художники? — спрашиваю прямо и открыто. — Что в них такого кроме того, что они могут скопировать и приукрасить реальность.
Марта молчит, вздыхает и говорит:
— Они умеет смотреть.
— Что?
— Смотреть. Смотреть на женщину, — пожимает плечами. — Пристально, изучающе. Они бросают беглые взгляды, не отвлекаются. И смотрят, чтобы увидеть.
Больше нет брошенных детей, ведь если кто-то из детей вдруг оставался без родителей, все знали - это горе для всего народа, а не только для этого маленького существа. Дети сразу находили себе новый дом и новые семьи.
Зато тебя люблю я, так берегись любви моей!
И он только вспоминал впоследствии стройный аккорд, прозвучавший на мгновение в его душе, – аккорд, в котором сплелись в одно целое все впечатления его жизни, ощущение природы и живая любовь.
Тут же вспомнилась цитата из книги, да, я их очень люблю и бережно храню в своей памяти:
«— Вы влюблены? — спросил Перет.
— Да, в платье, — ответила она.
— Отличная партия. Любовь без страха и трудностей».
— Учитывая ваши пристрастия, я думаю, не слишком благоразумно с вашей стороны закармливать меня сладким. Растолстею ведь.
Шеф, собирающийся сделать глоток, глянул на меня, приподняв брови, усмехнулся и спокойно произнес:
— Виэль, я люблю тебя. Всю тебя. Неужели ты полагаешь, что меня может не радовать мысль, что тебя станет больше?
— Да, Люб, я люблю детей и хотел бы быть отцом, — пожимаю плечами, — и им буду. Готов быть отцом-одиночкой. Гордым, красивым и смелым.
— Ты ненормальный…
— Что поделать. Много по голове били.
– И тебе не совестно? Я успела напридумывать себе черт знает что!
– Вот интересно, – хмыкнул Ирвин, – черт знает что напридумывала ты, а совестно должно быть мне? Вот она – женская логика во всей красе!
– Обижается лишь тот, кто хочет быть обиженным.
– Я просто не могу больше лежать в кровати и бездействовать, – отозвался Босс,
– Тогда смотрите, как бы не пришлось лежать и бездействовать в гробу.
Хорошо, когда между любящими людьми встаёт лишь простое недопонимание, и ещё лучше, когда они находят в себе смелость открыто и честно прояснить его.
... идя вперёд, не стоит забывать о том, что оставляешь. Тем более, когда речь идёт о людях, которым ты не безразличен.
— Такое ощущение, что все в моменте, один я в ахуе…
О гениях иногда говорят, что они "пережили" свое время. И о гениальных творениях тоже так говорят.
Пожалуй, это самое точное определение гениальности.