— Ася Пална, вы мне жутко нравитесь.
— Это пройдет, — утешила его Ася. — Сначала я практически всем жутко нравлюсь. Потом не всем. Потом не жутко. Потом просто не нравлюсь. Потом жутко не нравлюсь…
Согласно Фрэнку, религия - это просто очередная разновидность таксидермии.
Да будет тебе известно, мой прекрасный паладин, что в мире нет ничего старее и уродливее, чем неблагодарность. А также ничего глупее.
Жизнь- до чёртиков странная штука.Мы все свое время тратим на то, чтобы контролировать в ней как много больше, а нас самих при этом формируют вещи, над которыми мы не властны.
«Либору везло в любви, но от политики он никогда не ждал ничего хорошего. Снова нападают на евреев. Рано или поздно это может обернуться новым фашизмом, нацизмом, сталинизмом. Такие вещи неискоренимы и неподвластны времени. Они таятся, ждут своего часа в куче всякого хлама, именуемой человеческим сердцем».
Недавно в газете один драматург написал, что мы все изгнаны из рая – детства. Несусветная чушь! Как можно лишиться того, что навсегда живет в тебе? Девочка моя, взрослых на самом деле не существуют, мы все по-прежнему дети, просто ходим по миру в масках серьезных дяденек и тетенек, которые теперь и снять не можем – приросли. У меня ноги болят и лицо в морщинах, а я, признаюсь тебе, все еще мечтаю о волшебных приключениях: полетать на стрекозе, поболтать с муравьями и заморозить, как Снежная Королева, некоторые свои чувства.
« – Только я дошла до «хлеб наш насущный», как Ритка дрогнула, а потом исчезла. В воздухе растворилась! – Прям растворилась? – Ей-богу!..»
Часто наши желания достаточно сильны, чтобы заставить дойти до кухни, но не достаточны, чтобы отправить в магазин.
В городе такого размера не должно быть столько чопорных придурков.
Но сколько не притворяйся, будто плохого не существует, оно от этого никуда не денется. Конец света нужно встречать смело.
Власть-это не то,чем вы обладаете,в то,чем вы обладаете,по мнению вашего противника.
...люди не должны бежать, как бы страшно им ни было, особенно от правды, иначе они рискуют перестать себя уважать. А без самоуважения мы превращаемся в пыль под громоздкими сапогами толпы.
Харон хихикнул: — Людям на порог дохлых котиков подкладывают, а тебе вот — скелетик.
А хромая душа моя, контуженная криком настоящего страдания, душа, вздувшаяся и потрескавшаяся местами, тогда когда чугунными пальцами маховика Хочу схватилось за режущий пламень молнии тоски о предвечном ожерельи из разноцветных солнц, сорванным человеком, как рабский ошейник с астрономической росписью Еговы.
В отдельном кабинете вечности, аляповато расписанной апокалиптическими зверями за исторический брудершафт наглыми тысячелетиями с грубо подрисованными фабричной копотью глазами выцветших икон, с тонкими губами растрескавшихся окопами мостовых, липкими от ликерной крови изжеванных революций.
Толченого дьявола фарфоровых лет в кипящей водке мессианских надежд из чугунного кубка Последнего случая.О супе, о солнце, о гидравлическом поцелуе наркотического наитья, о социал-аллегоричной патетике иконами бронированных фейерверков шестидюймовых слов, но через патетическую горсть скорби испепеляющих плевков разговора двух плешивых трагиков после акта романтической ненависти; о париках или тухлой семге сальных анекдотов в арестном доме солнцегремящего выкрика; или покровительственных похлопываний по квадратному плечу пролетающих мимо двойных трехцветных солнц атлетических юнцов, честных отцов многочисленного семейства, простуженно рыскающего по холодному эфиру, вежливо чихающих в огромные платки из темных туманностей — спектрорежущие протуберанцы в добрую пару Млечных путей.
“Now I’ve put my foot in it,” I thought. “Not only am I talking to the CIA, but I’m inviting them up to Berkeley. What’ll I tell my radical friends?”
Чем я был занят тем летом? Самым глупым – сожалениями. Как многие молодые люди, впервые потерпевшие крупную неудачу, я позерствовал и был уверен, что уже смело можно было писать на моей судьбе «жизнь его была разбита!». Надпись непременно по старой орфографии, с ятями, как в трагической фильме.
Второй помладше, рельефный, как статуя эпохи Возрождения – почему-то именно в эту эпоху скульпторам особенно удавались мужчины, – в шортах и с полотенцем на выпуклых плечах. Хвостом полотенца он утирал лицо. Хвост был белоснежным, и лицо казалось очень загорелым. На шее звякал странный медальон на толстой металлической цепи.
На Марину напал столбняк. Вот просто взял и напал и поверг в неподвижность. Сопротивление бесполезно.
– Что вы на меня так смотрите? – спросил Тучков Четвертый и перестал утираться. – Мне, право, неловко.
– Это… вы? – зачем-то спросила Марина.
Федор оглядел себя.
– Это я, – заключил он, оглядев, – а что?
Тело было совершенным – эпоха Возрождения, шутка ли! – и блеск чистого пота на верхней губе, и крепкая шея, и длинные мышцы загорелых ног, которыми он переступил, и плотные шорты, и белые зубы.
Нет, надо остановиться. Что сказала бы мама, если бы узнала, что дочь так бесцеремонно рассматривала полуголого мужчину?!
Говорят, если ты что-то отпускаешь и оно к тебе не возвращается, значит, так суждено судьбой и это просто не твое.
— Виэль! — окончательно слетел с катушек мой шеф.
И ринулся ко мне. Я, исключительно с перепугу, развернулась и помчалась спасать бесконечно нужного, важного и бесценного почетного личного секретаря. Себя в смысле.
— А ну стоять! — раздалось позади.
— Вальд, давай поговорим как взрослые люди, — улепетывая со всех ног, предложила я.
— Ты! — неслось мне вслед. — Я изнывал от отчаяния! Я подыхал с каждой проклятой истекающей минутой этих проклятых семи суток! А ты?!
И главное, несся вслед за мной! Нет, чтобы как настоящий лорд остановиться и дать леди, то есть мне, смотаться подальше!
Когда Господь забрал у нее сына Александра, погибшего в авиакатастрофе, Матильда не пошатнулась в вере. Это может показаться вам странным, но я за годы расследования убедился в том, что тяжкие испытания не столько подвергают сомнению, сколько укрепляют веру. Как ни парадоксально, но божественная несправедливость толкает человека скорее к смирению, чем к бунту.
— Есть любовь, а есть похоть. Похоть достойна порицания, любовь — уважения. Кто с кем при этом спит, пардон, совершенно не важно. Они вместе пять лет. По-моему, тут добавить нечего.
– Не бойтесь, тетушка, я никогда не позволю себе умереть, не показавшись перед этим у вас на чаепитии.
Мне только кажется, что я совсем лишний на свете.
«Мудрость не в том, чтоб всюду совать свой нос, – наставляла тетка Бриа, – мудрость в том, чтоб понять, не спрашивая».
— Мама, — голос Марка становится еще серьезнее и официальнее. — Я принимаю к сведению, что тебя расстроил садовый гном и джакузи. И меня печалит лишь то, что ты злишься. Я постараюсь в следующий раз оценивать риски, последствия и то насколько ты будешь недовольна.