— Нельзя же так на меня смотреть.
— Как? — ледяным тоном поинтересовался шеф.
— Как будто вы меня сейчас прибьете, — пояснила начальству.
— Близок к этому, — ничуть не шутя, сообщил он.
Я сглотнула.
Ужасно то, что красота есть не только страшная, но и таинственная вещь. Тут дьявол с Богом борется, а поле битвы — сердца людей.
Подростком я не понимал, что то, от чего я бегу, никуда не денется, оно все равно останется здесь и будет ждать. И неважно, как далеко я убегу.
Рэм еще раз поцеловал кончики моих пальцев. Потом отпустил, и я медленно провела рукой
по его щеке. Сквозь кожу начала едва ощутимо пробиваться щетина. Перехватив мою руку, он
поцеловал сначала ладонь, потом запястье, а потом мои губы сами потянулись к его губам.
Поцелуй становился все более жарким. Пальцы Рэма проникли на несколько дюймов под ворот
платья, мягко поглаживая мою шею и верх спины. Я отбросила букет на сиденье кресла.
- Черт, я ведь обещал, что пришел только на минуту, - пробормотал Рэм, не отнимая руки
от моей шеи.
- Ничего страшного: я с самого начала тебе не поверила, - заявила я, принимаясь расстегивать
пуговицы его рубашки.
- Но я-то себе верил, - покачал головой он.
- Очень глупо с твоей стороны, - попеняла я. - Видимо, ты плохо разбираешься в людях.
- Видимо, да, - прошептал он, коснувшись губами моей шеи и одновременно потянув шнуровку
платья.
Марори собралась с силами, потянулась за еще одной Нитью. Ничего, это просто еще одна неудача, которая закаляет. Говорят, если бить башкой в бетон по часу в день, то через сотню лет можно проложить себе путь на противоположную сторону. Вера творит и не такие чудеса. А вера, приправленная злостью, разбивает даже стальные стены и ломает чертовы наручники с секретом.
-Мужчина же у нас кто?
Завоеватель!
Как только крепость объявляет себя принципиально не захватываемой, все окрестные армии приходят под высокие стены, чтобы доказать, что именно они войдут в историю, первыми ее взяв. Заполучить в свой список побед яркую звезду, творческую личность и разбивательницу сердец хочет каждый.
«Поздравляю, Кара, ты в тюрьме. Радует, что тюремщик тебе симпатичен, а в остальном – ты попала».
– Я хочу домой! – Я требовательно уставилась на полуголого Себастьяна, который, в свою очередь, просто стоял и смотрел на меня.
– Твоё пребывание в этих стенах странным образом меня успокаивает. И ты не выйдешь отсюда, пока я не пойму почему, – спокойным тоном сообщил он, словно это сущая мелочь.
– Вы не имеете права меня здесь держать! – воскликнула я. – Я свободный человек, и это… это… похищение!
В ответ Себастьян неожиданно улыбнулся. Той самой, искренней, чувственной улыбкой, ради которой – и в огонь и в воду. Пришлось даже отвесить себе мысленную затрещину. Мне выбраться надо, а не растекаться здесь лужицей у его ног!
– Да я жаловаться на вас буду! В суд подам! – пригрозила я нервно.
– Начинай. – Себастьян уселся на низкий диван и заинтересованно уставился на меня.
– Меня будут искать!
Жизнь как зебра: полоса белая, полоса черная, полоса белая, полоса черная – потом хвост и…
"Всем известно, что у пьяных и у влюбленных есть свой ангел-хранитель."
В следующую минуту Мэллори опомнился. Вряд ли Дженсен разделит их радость. Ведь Стивенс выполнил свою задачу: привел судно по назначению, поднялся на утес. Теперь же, став калекой, он будет обузой. Шансы на успех, и без того небольшие, будут из-за него сведены почти к нулю. Начальству, которое ведет игру, битые пешки только мешают, загромождая шахматную доску. Как было неосмотрительно со стороны Стивенса не разбиться насмерть!Сбросили бы его тогда с обрыва вниз, и концы в воду… Стиснув кулаки, Мэллори поклялся, что Энди будет жить и вернется домой.К черту тотальную войну и ее людоедские принципы!.. Ведь это ребенок, испуганный, затравленный ребенок, оказавшийся самым смелым из всей их группы.
Никто не видит тайн чужой души.
Не хочу я удобств. Я хочу Бога, поэзии, настоящей опасности, хочу свободы, и добра, и греха.
– По моему опыту, всё, что полезно, никогда не бывает приятно.
– Ах, как я хотела бы быть мальчишкой. Я все время думаю об этом, – сказала печально Тоня. – Разве это жизнь? Вырастешь и замуж надо… Потом дети пойдут… Скучно…
— Мой дед говорил, что тот, кто сменил семь тропинок, обязательно встретит знакомого.
Но когда сегодня Елена заговорила со Стефаном, ее пульс участился, ладони стали влажными, и в животе поселились не то что бабочки, а самые настоящие летучие мыши.
Вот скажите мне, какого черта и кто меня за язык дернул? Почему я сказала «нет», если этот бабник подходит мне просто идеально?! Да я, когда впервые взглянула на него магическим зрением, вообще чуть в осадок не выпала и не ослепла одновременно! Такая аура! Такие цвета! Король и наследник по сравнению с ним – дохлые мухи. А этот сидит, губы сжал и как ни в чем не бывало светится всеми цветами радуги! И, самое главное, какой козел этот мой идеальный мужчина! Просто офигительный козел!
— Я его люблю, а ты просто позволяла себя любить. Это видно. По прикосновениям. Ты никогда не касалась Андрея. Была принимающей стороной, это он делал первый шаг…
Детские души податливы, их легко можно согнуть. Но, раз согнувшись, они застывают, и распрямить их очень трудно.
– Мэтр, где таких красавиц выдают?
- Таких красавиц, молодой человек, похищают, - гордо поделился опытом маг, приобняв за плечи Дайру и совершенно не беспокоясь, что Дорган молодой орк, а не человек.
- Знаем, знаем, – заунывно прогундосил гном, - похищают и утаскивают за черту. С нами уже поделились опытом счастливой семейной жизни. Влюбился, женился и вперёд – освобождать драконов, исполнять пророчества или искать богов!
...ярость мгновенно хлынула через край и никуда ведь не исчезла, но сейчас я почему-то спокоен. И не просто спокоен, а так, словно обожрался успокоительного. Наверное, то же самое чувствовал бы парашютист с нераскрывшимся парашютом, который в воздухе сошел с ума и, расставив руки в стороны, вдруг осознал себя птицей.
— Тебя что–нибудь беспокоит? — Меня беспокоит, что меня ничто не беспокоит.
Цинизм, как и прагматизм, свойственны психологии осназовца — это необходимые качества, обеспечивающие успех длительных миссий. Жаль, что такие люди нередко становятся непригодны к цивильной жизни, ну не могут они доброкачественно сопереживать и сочувствовать. Им сколько ни говори «птичку жалко» — не понимают и в чьё-нибудь трудное положение не желают входить. Мало того, тупо называют вещи их именами, не сглаживая и не умалчивая с разумной скромностью. Нарушают общественный комфорт, общепринятую деликатность, предлагаемые гуманистами мифы и легенды… Поэтому и выпадают из социумов, ведя жизнь одиночек-изгоев. Они нужны обществу лишь в тяжелейших ситуациях, когда война или революция, а потом вся тяжесть мирной сытой жизни ложится на других, более человечных и либеральных.
— Вы — американские офицеры. Ни в одной другой армии мира офицеры не могут сказать о себе ничего подобного. Поразмыслите над этим.
Я стояла напротив весьма нетипичного аристократа и с ужасом понимала две вещи. Во-первых, он мне действительно нравится, а во-вторых, с ним точно не будет скучно. Вот окажись на месте графа Олаф, он бы сидел и… ныл.
А этого даже моё неправильное поведение не пугает.
Даже нарушение этикетов, уединённая жизнь в лесной хижине и воровство!