Под "мымрой", насколько Ос знал, подразумевалась тысячелетняя Ки Медная, давно и счастливо замужняя. Но пытаться убедить в чём-то Элену, если та хочет развлечься — дело абсолютно безнадёжное. Ос не понимал таких вот отношений, с другой стороны, кто он, чтобы судить? Его пара тоже не вписывалась в лекала стандартных романтических историй, да и сам он не слишком-то тянул на прекрасного принца. Однако, он был с ней слепяще, до звона счастлив — и в этом, наверное, и прятался единственный возможный смысл.
В одно прекрасное утро (не потому прекрасное, что погода или обстоятельства особенно хороши, а потому что Павел Аркадьевич Куракин принял для себя за правило каждое новое утро считать прекрасным, пока оно не доказало обратное).
– Ничего я насчет вас с Маринкой не считаю, – буркнул Киллер. – Просто я так не хочу.
– А как ты хочешь?
Целых полминуты Киллер молчал, буравя взглядом стену позади Дона. А потом…
– Я хочу настоящее чувство, чтобы небо качалось, понимаешь? – у него даже голос зазвенел и глаза разгорелись. – Чтобы страсть, сумасшествие, и весь прочий мир – к чертям. Хотеть до сноса крыши, чтобы все равно, где и когда… хоть в мороз и на еже, лишь бы с ней… понимаешь?
Дон хмыкнул и пожал плечами.
– Понимаю. Такое чувство… э… настоящее чувство ежа. В мороз. Очень понятно, да.
Он, конечно, смеялся. Но где-то внутри было обидно, словно Киллер мог испытывать вот это бешеное чувство ежа, а он – не мог. Трус, слабак и маменькин сынок.
– Ты зря смеешься, – Киллер покачал головой вроде как даже с сочувствием и отошел к окну, словно в проезжающих мимо машинах было что-то безумно интересное. – Только так и можно. А без этого не имеет смысла. Все равно что фальшивые новогодние игрушки.
когда коснулся материала, понял, что это – навсегда. Именно это чувство мертвой глины, оживающей под пальцами, послушной, принимающей любую форму, стоит только пожелать. Акт любви и творения сразу. Божественный экстаз, когда весь остальной мир перестает иметь значение…
Какая там любовь, какие ежи!..
у Дона почти получалось не думать о том, что чувство ежа – это вовсе не любовь.
Как там Морена говорила? Любить так, чтобы в мороз и на еже? Чушь. Мороз и ежи в тебе самом – когда обманывает лучший друг, учитель оказывается тысячелетней нежитью, Семья разваливается, и ты вдруг остаешься совсем один, даже когда в толпе.
он снова был молод, его конь несся вскачь по полям, его егеря трубили в рога, его борзые заливисто лаяли, загоняя оленя, а селянки на полях кланялись господину и призывно улыбались – вдруг господину захочется по дороге с охоты испить воды или улучшить крестьянскую породу?
Придурок! Живёт здесь, словно дикий ненец, пасущий оленей, а туда же, выпендривается. Как можно не понять меня, если я жестами всё показываю?
— С каких это пор целоваться со змеями — это нормально, а вот с людьми — аморально?
– И прошу тебя… Поговори с моим мужчиной! Конечно же, не сейчас, но, может быть, завтра? Он не слушает меня, но тебя, почти человека, хозяйку светлой стороны… Вдруг ты сумеешь его уговорить?!
Непременно! Неблагого лорда уломаю помереть, пастора благословлю на убийство… У меня получится, что тут сложного!
Что делает девушку? — задала вопрос Елена, и чутье подсказало, что отвечать не стоит. Вопрос риторический. Но когда я верила чутью?
— Скромность… — выдавила из себя первое, что пришло в голову. А пришли вбитые намертво бабулины наставления.
— Хороший ответ, — с долей скептицизма «похвалила» Лена. — Знаешь почему?
— А-а-а…
— Он убирает тебя из разряда конкуренток в борьбе за лучших парней.
На самом деле я думала, все будет гораздо страшнее. Ну там — слушайся жениха своего или да не возгневи мужчину, а тут — верность, честность в течение года. И всего-то?
Девочки вырастают, вместе с ними растут и меняются мечты. Да и пусть, главное, чтобы сбывались.
И, подумав, добавила, обращаясь неизвестно к кому:
– А идите вы все в жопу! Вот так.
Грубо, но действенно. Будто обидевшись, загадочные «вы все» разом отступили, засуетились и попрятали головы в песок, выставив воображаемые жирные пернатые задки. Варя поотвешивала всем воображаемых пинков и, как ни странно, успокоилась.
Правило «первого впечатления» редко подводит. Вот чувствуешь всем нутром, всеми потрохами – не твой это человек. Соприкоснётесь – и полетят искры, отнюдь не любовные.
Скорее всего, Лэрга прижала Кайвина, а тот решил сесть сразу на два стула, но не учел, что для этого нужна раздвижная задница.
Конечно, я тоже могу купить эту самую шубку. Ну, допустим, не совсем эту и не сразу, а после полугода жесточайшей экономии в стиле Акакия Акакиевича Башмачкина: не зажигать свет, не ужинать, не изнашивать вещи, а стирать их в случае крайней необходимости.
Стасу так хотелось верить в это. Он понимал, что мадам — гарант спокойствия его души и радостной уверенности в том, что сам Стас — настоящий счастливчик. Это яркое напоминание: есть люди, которым еще хуже, но они вряд ли что-то изменят в своей жизни. Не дано. Так говорят про таких людей, верно? А почему, Бог их знает…
Дальше может быть только лирика, и на этом месте я обычно останавливаю школьников, говорящих свое сокровенное о каких-нибудь высоких вещах: здесь опасно брать слишком высокие ноты. Можешь не потянуть, и будут они слышаться фальшиво.
Дальше могла бы быть сказка. Наши глаза встретились, и он понял, что я — его большая любовь, вопреки тому, что я вовсе не красавица и все прочее…
А могла бы сказка не случиться. Вот она и не случилась. Не все в жизни сказки, правда?
Какими бы ни были их отношения, я просто счастлива, что таких отношений у меня нет. «Уж лучше голодай, чем что попало ешь, — говорил незабвенный Омар Хайам, — и лучше будь один, чем вместе с кем попало».
Не знаю, что печальнее: быть одинокой, как я, или быть рядом с любимым и знать, что у подружки его отбила. Впрочем, многие не мучаются, разрушая чужое счастье. Значит, не так уж оно и было прочно, треснуло где-то, показало тоненькие швы, за которые схватись — вмиг разойдутся…
Но равнять себя с другими — бесполезное занятие. Этот смысл у каждого человека свой…
Выбираю, как и давным-давно, благодарность. Не потому, что я шибко умная. От благодарности делается светло на душе. Эта маленькая крупинка на весах боли незаметна, но она становится бесконечной — в сердце.
Чувствую себя Золушкой в сказке о Василисе Прекрасной. И все дело-то в том, что в этой сказке Золушка — лишняя.