Мне всегда не везло. В день моих похорон все говорили о похоронах дочери аптекаря. Она умерла накануне.
Жизнь мерзка, а я всё равно её люблю...
Женщины ведь любят пустозвонов. Зачем им душа и внутренние достоинства человека? Им важна красивая внешность — хорошо сшитый костюм… изящество.
"– Если у меня будет такой сын, как этот Алик, я его придушу в колыбели. – Да, твой ребенок сразу родится в черном спортивном костюмчике и с бородкой, – пообещал Илюшин."
Греки, изобретатели танталовых мук и сизифова труда, одну пытку упустили из виду: покрывало самообмана, теплое, мягкое одеяло, укутывающее страждущую душу, но всегда оставляющее что-то снаружи.
Никогда не знаешь, какую степень свободы на самом деле дают тебе наручники.
В углу тихонько трещал маленький белый холодильник, на дверце которого, как бы компенсируя очевидное отсутствие мяса внутри, помещался плакат с голым по пояс Сильвестром Сталлоне.
Когда найдешь себя, возвращайся ко мне.
Любое лекарство — есть яд, как и любой яд может быть лекарством.
В Пекине хунвэйбины выказывали гораздо больше рвения. Мы слышали об их успехах: английское посольство находилось теперь на «улице Борьбы с империализмом», советское — на «улице Борьбы с ревизионизмом».
В Чэнду улицы сменяли прежние названия — «Пять поколений под одной крышей» (конфуцианская добродетель), «Тополь и ива зеленеют» (зеленый цвет не революционный), «Яшмовый дракон» (символ власти феодализма) — на новые: «Разрушай старое», «Алеет восток», «улица Революции». Табличку знаменитого ресторана «Дуновение благоуханного ветра» разбили вдребезги. Теперь он стал «Запахом пороха».
Несколько дней пребывал в хаосе транспорт. Красный цвет, разумеется, должен был означать не «стоп» — это было слишком контрреволюционно, — а только «вперед». Кроме того, правостороннее движение следовало сменить на левостороннее. В течение нескольких дней мы сгоняли полицейских с их постов и сами регулировали транспорт. Меня поставили на углу улицы указывать велосипедистам, что ездить теперь нужно по левой стороне. В Чэнду машин и светофоров было мало, но на нескольких больших перекрестках творился кавардак. В конце концов благодаря Чжоу Эньлаю старые правила восстановились — ему удалось убедить вождей пекинских хунвэйбинов. Молодежь нашла этому объяснение: одна хунвэйбинка из нашей школы поведала мне, что в Англии транспорт ходит слева, поэтому у нас он должен ходить справа, символизируя борьбу с империализмом. Про Америку она не вспомнила.
В детстве я всегда сторонилась коллективных мероприятий, а в четырнадцать лет испытывала к ним еще большую неприязнь. Я ее подавляла, в соответствии со своим воспитанием виня себя каждый раз, когда мои мысли и поступки нарушали заветы Мао. Я твердила себе, что обязана привести мысли в согласие с новой революционной теорией и практикой. Если я чего–то не понимаю, я должна себя перевоспитать. Тем не менее перебороть себя я не могла и всеми силами избегала воинственных операций, когда хунвэйбины останавливали прохожих и обрезали им длинные волосы, распарывали узкие штанины и юбки, ломали туфли даже на невысоком каблуке. Пекинские хунвэйбины объявляли все это признаками «буржуазного разложения».
– Интересная ситуация… сразу два покушения за один ужин, который только начался, – многозначительно заметил Ташэль.
– У нас, в империи, при дворе всегда весело, – отец пожал плечами
Все всегда рождаются не под своей звездой, и единственный способ жить по-человечески - это ежедневно корректировать свой гороскоп.
Если уж мы сами достигли столь многого за пару столетий, на что же способны действительно развитые существа? Да они же могут передвигать звезды, перестраивать галактики!
Дети, не переставайте спрашивать почему. Не забывайте об этом вашем "почему, сэр?". Почему, сэр? Хотя, чем больше вы спрашиваете, тем труднее найти ответ, тем больше необъяснимого, тем больше боли, и ответам, такое впечатление, никогда и близко не дойти до цели, не пытайтесь избежать этого вопроса - Почему.
— Кусьман! — завопила я что есть силы. — А ну, живо! Ты, между прочим, не единственная собака в семье, если Ада или Капа сейчас не выдержат и нальют лужу, сам убирать будешь!
“Тишина не могла стать глубже, чем уже была, и все-таки она будто еще сгустилась, а может быть, это их погрузили в стихию более опасной, более плотной консистенции.”
– Пошли по магазинам! Только кредитку у Потапова возьми!
– Юль, мне неловко!
– Неловко на потолке спать – одеяло падает! А тебе нужно ему показать, что ты транжира!
Даже напиваясь вдребадан, он сохранял какую-то особенную болезненную страстность.
жил главным образом ради своих удовольствий… а в 1856 году главным образом от них и умер.
А я лежу такой большой,большой и сильный и думаю о своём бессилии.
Все достойные люди были бедными, это принималось за аксиому, а лучшие из богатых чувствовали себя так, будто тоже были бедны.
Сокрушаться при виде всего этого не имело никакого смысла, с таким же успехом можно было бы сокрушаться по поводу Большого каньона или любого явления природы, не зависящего от нашей воли.
И когда после этого Кобиелла решил сыграть черву без двух и сказал: "Двадцать семь", а потом: "Тридцать", даже не сказал, а пробулькал, причем глаза у него то и дело шли враскос и в правом плече у него сидело нечто такое, что просилось наружу, вздрагивало, проявляло бессмысленную живость, а потом наконец смолкало, но зато не удерживало больше Кобиеллу от падения вперед, отчего поехала корзина, полная писем и с мертвецом без подтяжек, когда Ян одним рывком задержал и Кобиеллу, и корзину, когда Кобиелла, чей уход снова был приостановлен, наконец прохрипел: "Черва без прикупа", а Ян смог прошипеть: "Контра", а Кобиелла проговорить: "Ре", Оскар понял, что оборона Польской почты прошла успешно, что те, кто сейчас наступает, уже проиграли едва начавшуюся войну, пусть даже в ходе ее им удастся захватить Аляску и Тибет, острова Пасхи и Иерусалим.
Правильный путь не единственный. Осознай это.
Ты живешь. Немногие это умеют делать, даже если у них есть деньги. А денег вовсе и не нужно, по крайней мере, кучи денег.
«Слухи - занятная штука, - мягко сказал Себастьян. - Неважно, правдивы они или нет, люди им верят».