Скорее я ... удивлен жизнью, которая дана мне ради- ради ничего.
Но глаз у француза особенный. Этому народу присуще чувство красок, пропорций, форм. Любой крестьянский домик живописно расположен, деревья вокруг посажены так, будто два вяза и ольха позируют художнику. Любая работница с самым скромным бюджетом нарядна, ее платочек не случаен, он связан с платьем, с волосами, она его долго выбирала, нет, он связан с веками - ведь до того, как она родилась, ее бабушки и прабабушки учились сложной палитре красок, образов чувств.
Он стоит на коленях, крестится,
молод, весел, рыжебород.
Между ними - окно и лестница,
на окне - деревянный кот.
Чей-то кот, позабытый в спешке,
статуэтка, ненужный груз.
Кот-мурлыка ершит в усмешке
свой единственный правый ус.
Тень в углу залегла густая.
Как же зыбок январский свет.
В небе зимнем, что запятая,
чёрный ворон - в броню одет.
Воин тоже в бронежилете,
но висок так опасно наг.
Хрипло воет январский ветер,
назначая, кто друг, кто враг.
Те, в жизнь которых ты приходишь родившись, не умирают. Ты носишь их с собой, как, надеюсь, тебя будут носить те, кто придут после тебя.
Ангелами нужно быть взаимно. Друг для друга. По очереди. Иначе получается неблагодарная скотская игра в одни ворота.
Жизнь, из которой ушла любовь, становится в определенной степени условной и противоестественной. Ты сохраняешь человеческое обличье и повадки, но это внешнее; а сердце, как говорится, уже ни к чему не лежит.
Мы оказались в просторном белом зале с множеством кабинок. Они образовали целый лабиринт. В воздухе стоял мерный гул, в него вплеталось пощелкивание клавиш. В кабинках за компьютерами сидели люди в одинаковых белых рубашках и серых брюках. Они печатали, глядя в мониторы застывшими глазами.
— Ух ты! — пробормотал Пак, оглядываясь. — Офисный ад!
Семь лет нашего бездетного брака прошли в любви. Кларриса Мелон была влюблена в еще одного мужчину, но тут была небольшая общая проблема - его приближающееся двухсотлетие.
Любое произведение - это шифр. И зритель хочет получать удовольствие, разгадывая его. Если произведение слишком понятно, об этом говорят "умному известно, дураку неинтересно". Если произведение зашифровано чрезмерно, зритель почувствует себя обманутым. Это как если бы в детективе вам не сказали, кто является преступником.
Молодому человеку вообще свойственно гневаться на все, что его окружает.
Всё, хватит рефлексировать и жалеть себя. Как говорил отец: «Пока сердце бьется, ты жива, а если жива, то выход всегда найдется.»
Почему так происходит, что самая неоригинальная вещь на свете, которую мы говорим друг другу все еще остается тем, что мы страстно желаем слышать?
Для чего тебе правка, о Кит, если все эти слова предназначены только для твоих глаз? Но кто-то всегда наблюдает за нами, когда мы пишем. Мать. Учитель. Шекспир. Бог.
«Cogito ergo sum», не говоря уж о его более лаконичном варианте в духе нашего времени: «Я существую». Сегодня «я» и так знает, что оно существует, для этого ему и мыслить незачем.
Имя его золотыми буквами внесено в историю - что ему до всяких наглецов. Вот и они тоже на экране - поверяют Западному журналисту всю клевету,всю мерзкую грязь, которую не погнущались собрать. Он меня пытал, а в меня стреляли, а меня в тюрьму бросил, едва спасся! - верещат они.Ах,это разлюбезное телевидение, оно умеет представить наших вождей глупцами и дикарями, несмотря на их западное образование и модную одежду. Да, телевидение всегда делало ставку на ропщущих и недовольных.
Анька застыла с раскрытым ртом, а меня согнуло пополам от хохота.
Люди, будто кошки: ничему их не научишь.
А Вы, снежная королева, не тайте. Всё будет хорошо. Как говорил мой учитель: «Выхода нет только из гроба.»
На лестнице было пусто - чем выше жил человек, тем неохотнее пользовался лестницей, словно она его унижала.
Потом он задумал скрестить базилик с помидором. Производители соуса для спагетти, говорил дед, меня озолотят.
... а ничто так не портит характер человека, как диета.
Можно быть мягким, не делаясь сентиментальным
...В мире гораздо больше случайностей, чем человек способен вообразить, оставаясь в здравом уме.
- Так, говоришь, лошадь лучше? - услышал Панама голос за спиной. - Лучше, - сказал он, все еще не в силах оторвать руку от лошадиной морды. - Лошадь живая. Ее позовешь - она идет. Машина что? Сел и поехал, а лошадь все понимает. Вон она уже уши подняла - не боится меня больше. Поняла, что я ей худого не сделаю.
Первый большой праздник, который я помню, это День Мира в 1919 году. То был день волшебных преображений, слез и мутного от поднятой пыли солнечного света, оркестров, процессий и булочек с повозок; а я был еще так мал, что принял тот день за обычный...