Мужчина писал:
"Ты похожа на ту девушку, которая подолгу спала по утрам, а когда вышла замуж в соседнее село и впервые должна была встать рано, увидела иней на полях и сказала свекрови: "В нашем селе такого не было!" Так же как и она, ты думаешь, что на свете нет любви, потому что ты никогда не просыпалась так рано, чтобы с ней встретиться, хотя она каждое утро приходила вовремя..."
Письмо женщины было короче, всего несколько слов:
"Моя родина - тишина, моя пища - молчание. Я сижу в своём имени, как гребец в лодке. Не могу заснуть, так тебя ненавижу".
Как я узнал впоследствии, она вообразила себя гризеткой из оперы девятнадцатого века — то ли Мими, то ли Виолеттой, то ли Манон. Как и они, она была импульсивна, сердобольна, безнравственна и набожна. Как и они, она должна была оставаться вечно молодой — отсюда ее кричащие наряды и картинные жесты, отсюда лихорадочные проявления энергии (люди средних лет воображают, будто молодые энергичны).
Ирина Львовна бросила беглый взгляд на предлагаемую вещь.– Нет, неинтересно. Мне нравятся лишь старинные украшения, с душой мастера, а эта брошь сделана на заводе, в семидесятых годах двадцатого века. Золота много, камень большой, но – нет огня.– А что, гореть должен? – по-детски изумился юноша.Мячина неожиданно ощутила жалость к мальчику.
Если хочет, чтобы я делал больше, думал я, пусть скажет это вслух.
Я теперь думаю о других катастрофах, которые мы воображали, абсурдных смертях раненых, калек и безумцев. Я думаю об автокатастрофах психопатов, неправдоподобных столкновениях, выдуманных в припадках желчного самоотвращения, отвратительных трагедиях, измышленных в угнанных автомобилях на пути вдоль автострад между машин утомленных работой конторщиков. Я думаю об абсурдных автокатастрофах неврастенических домохозяек, возвращающихся из венерологических клиник и врезающихся в припаркованные машины на пригородных проспектах. Я думаю о катастрофах возбужденных шизофреников, сталкивающихся лоб в лоб с припаркованными автофургонами прачечных на улицах с односторонним движением; о депрессивных маньяках, смятых во время бесцельного разворота на дорожной развязке; о неудачливых параноиках, едущих на полной скорости к кирпичным стенам в конце всем известных тупиков; о сиделках садистках, обезглавленных в перевернутой на опасном перекрестке машине; о лесбиянках – менеджерах супермаркетов, сгорающих в разбитых клетях их миниатюрных автомобильчиков под стоическими взглядами немолодых пожарников; о дебильных детях, сплющенных в цепном столкновении, – их глаза наименее искалечены смертью; об автобусах с психически недоразвитыми пассажирами, мужественно падающими в придорожные канавы индустриальных отходов.
Дружба – это всё. Дружба – это больше чем талант. Это больше, чем власть. Это почти то же самое, что семья.
Тебе всего лишь двадцать пять лет, но твой путь уже окончательно прочерчен. Роли, этикетки уже заготовлены: с ночного горшка в младенчестве до инвалидной коляски в старости все сиденья уже здесь, они ждут своей очереди. Твои приключения так хорошо описаны, что никто даже глазом не моргнет в ответ на твой самый яростный протест. Ты можешь выходить на улицу и сбивать шляпы с прохожих, посыпать голову пеплом, ходить босиком, публиковать манифесты, стрелять из револьвера в тиранов, все тщетно: тебе уже постелили в спальне сумасшедшего дома, тебе уже накрыли за столом проклятых поэтов.
К тому же (сказал он), мы, белые, вовсе не белые, мы лиловато-розовые при рождении, потом цвета чайной розы, а позднее всякого рода отталкивающих оттенков.
Она часто говорила мужу, что хочет ребенка. В ответ он грозился: если она родит, он засунет ребенка в ледник или шилом ему башку проткнет.
Пренебрежение, облеченное в вежливую форму, действует сильнее всего…
Какая я востребованная, однако! «Будешь козой отпущения» – хмуро уточнил разум. Точно буду. Стоило встать в позу и отказаться, но... деньги.
Голода, жажды и любви не надо стыдиться, мой милый. Они от Бога.
Пришла зима 1933 года, когда Соломона Танненбаума начали мучить частые приступы желчи. Он скрючившись лежал на кровати и не мог выговорить ни слова, настолько было ему больно, а Ивка стояла над ним, но ни разу, буквально ни разу, не положила ему руку на плечо, не погладила по голове и не произнесла в утешение несколько слов, которые никогда не лечат и не уменьшают боль, но благодаря им человек не живет один, как пес, а женится, выходит замуж, с кем-то дружит, ищет кого-то, кто всякий раз, когда потребуется, прикоснется к нему ладонью, да и глаза закроет в час, когда он сам сделать это уже не сможет.
Большинство всех наших зол проистекает из того, что у нас чересчур много людей или постыдно богатых, или отчаянно бедных.
— Хорошая девушка, не сомневайся. Двуличным душам дар двуликости не дается.
Очень уж утомительна жалость, когда жалость бесполезна...
В Канаде, в 1969 году, незадолго до Рождества, он подарил мне, возможно, самую невероятную сенсацию в моей карьере журналиста, когда сказал, что ушел из Beatles, – но только добавил: «Сейчас не пиши. Я скажу, когда будет можно». И я не написал.Спустя четыре месяца, когда все газеты мира наперебой кричали: «ПОЛ МАККАРТНИ ПОКИДАЕТ Beatles!» – я позвонил ему, и он дико бесился.– Я же сказал тебе! Тогда, в Канаде! Почему ты молчал? Почему ничего не написал? – накинулся он на меня.– Но… ты же сам просил, – опешил я.– Коннолли, ну ты же журналист! – прокричал он в трубку.Да, он был зол. Он видел в Beatles свое творение – с тех далеких времен, когда они только возникли, когда их и звали-то совершенно иначе, The Quarry Men, – а значит, ему их и рушить. Ему – и никому другому. Впрочем… их и правда разрушил именно он.
— Это женская работа, — наконец ответила она.
— Работа есть работа, — сказал проповедник. — Ее много, зачем считаться, где мужская, где женская.
Программист рассказала, что предыдущая миссия так и не вернулась с «Белой Алисы» на юг. Как и нас, бригаду высадили сюда с припасами на два года и приказом наблюдать за климатом. Но по мере приближения даты возвращения база перестала отвечать на сообщения. Припасы быстро истощались.– База так и не вышла на связь.– И что случилось? – спросили мы.
...Oт романов уму пользы мало. За удовольствие, которое они, может быть, и доставляют, надо платить с лихвой: они разлагают и самый лучший характер. Учишься вживаться во всяких людей. Находишь удовольствие в непрестанной суете. Растворяешься в персонажах, которые тебе нравятся. Каждая точка зрения делается понятной. Покорно задаешься чужими целями и надолго упускаешь из виду свои собственные.
" - Внизу джентельмен, зовут генерал Страппер. Желает видеть вас по срочному делу.
- По какому ещё делу?
- Не могу сказать, милорд, только он с хлыстом. Видно, очень чем-то расстроен".
Боюсь, что мы всего лишь люди, и потому должны принять тот мир, который нам дали, - ведь другого нет.
- А знаешь, Андрей, всего больше те люди шутят, у которых сердце ноет...
Никто не может отобрать небеса у другого человека. Никто не может забрать небо с собой при расставании
Всё же, думается мне (а я с тех пор не раз думал об этом), знай я, что в соседней комнате кто-нибудь страдает точно так же, но молча, я отнёсся бы к этому гораздо спокойнее. Но когда страдание обретает голос и заставляет трепетать наши нервы, тогда душу переполняет жалость.