Может, сейчас самое время сообщить домашним, что я приняла решение уйти от Лисицы и хочу работать вместе с Ниной Косарь? Хотя лучше повременю, две новости сразу – это слишком. Пусть наши сначала переварят информацию о приобретении дома.
Чувства, если разобраться, существуют либо в самой глубине человека, либо на поверхности. На среднем же уровне их только играют.
Да, империя больна и, что еще ужаснее, стремится сжиться со своими язвами. Цель моих исканий такова: всматриваясь в оставшиеся признаки благополучия, я определяю меру нищеты. Если хочешь знать, какая тьма вокруг, вглядись в мерцающие вдали огни.
И при всем том они не были узкими сектантами, как некоторые тупицы, для которых свет клином сошелся на Эйзенштейне, Бунюэле, или Антониони, или, наконец, -- надо сказать обо всех, коли начал обобщать, — Карне, Видоре, Олдриче или Хичкоке; они не были эклектиками, как некоторые инфантильные субъекты, которые теряют способность критически мыслить и вопят о гениальности, увидев, что голубое небо передано как голубое небо, а легкий пламень платья Сид Чарис выгодно выделяется на темно-красном диване Роберта Тейлора.
... Не смотрите, что он из животных (это он про ослика). умней некоторых людей, - зачастил Антон. Но вдруг осекся и добавил: - Я имею в виду слуг, а не господ.
Ревность – это болезнь, тогда как любовь – здоровье. Незрелый разум часто путает одно с другим или полагает, что чем сильнее ревность, тем сильнее любовь, тогда как они просто несовместимы. Одно чувство практически не оставляет места для другого.
Неужели же вы никогда не хотели чего так сильно, что плакали бы всякий раз, когда думали об этом? Неужели вам не приходилось не спать ночами и мечтать о чем-то, и дрожать, и мучиться, потому что вы знали бы, что, наверное, ваше желание никогда не исполнится?
Слово «безопасность» на меня сейчас действовало, как валерьянка на кошку, манило и звало.
Как это часто случается при работе над сценарием, двух месяцев оказалось вполне достаточно, чтобы у меня возникла глубокая неприязнь и к героям фильма, и к его сюжету.
Нельзя научиться быть тем, кем ты не являешься
Рано или поздно наступает время, когда нужно выбирать между созерцанием и действием. Это и называется: стать человеком.
Нет ничего надежнее хорошего воспитания.
Но девушка должна быть готова ко всему. — Если я захочу, — добавила Наталья серьезно, — я уеду с человеком, которого люблю, и буду жить с ним, даже если мы не сможем пожениться, это не имеет значения. Но тогда я должна уметь все делать, понимаете? Недостаточно просто сказать: «У меня ученая степень». — А он возразит: «А где мой обед?»Последовала пауза.— Вас не шокируют мои слова? — вдруг спросила Наталья, — что я буду жить с человеком не расписанной.— Нет, конечно, нет.— Поймите меня правильно, пожалуйста. Я не восхищаюсь женщинами, которые меняют мужчин, как перчатки, — вот так, — Наталья сделала недовольный жест, проиллюстрировав свои слова, — они просто ненормальные, я так считаю.— Вы не думаете, что женщина может позволить себе менять свои решения?— Не знаю. Я не разбираюсь в этих вопросах… Но это ненормально.
Доброта, выказанная подлецом, - разочаровывает совершенно также, как и подлость, свершаемая человеком высокого идеала.
Чтобы узнать человечество, надо изучить человека.
А может это тоже не просто так? Может это некий экзамен от Валенсии? Спасти существо, но дать возможность самой выбрать судьбу. Дать возможность проявить себя, измениться, стать лучше, умнее.
В женщине взбешенной, в особенности если к другим ее неукротимым страстям присоединяются безрассудство и отчаяние, есть нечто такое, с чем мало кто из мужчин захотел бы столкнуться.
Достаточно прочесть в «Дон Кихоте» эпизод, где медный таз цирюльника, став объектом миметического соперничества, превращается в шлем Мамбрина, чтобы понять, что у Сервантеса есть интуиция, которой были совершенно лишены Платон или Гегель, — та самая интуиция, которая делает литературу подозрительной, поскольку своей комичностью подчёркивает тщетность наших конфликтов.
Обида. Часто мы не замечаем того, что никто нас не обижает, мы сами обижаемся на что-то. Нам кажется, что тон произнесенных слов не тот или само слово неуместно, но ведь человек, который его произносит, зачастую даже не представляет, что мог этим задеть другого.
Человек может быть гордым не будучи тщеславным. Гордость скорее связана с нашим собственным о себе мнением, тщеславие же — с мнением других людей, которое нам бы хотелось, чтобы они составили о нас.
Сколько же есть на свете людей, подумала я, которые мучаются от того, что они не в силах выбраться из-под опутавшей их паутины робкой сдержанности, и в своей безрассудной слепоте возводят перед собой огромную стену, которая заслоняет правду. То самое, что делала я. Я рисовала в уме ложные картины и созерцала их. Ни разу не набралась мужества потребовать правды.
– Так, резцы на месте, нижние клыки увеличены, но не сильно, а вот прикус неправильный. А коренные зубы странной формы. Больной, вы в курсе, что у вас косые коренные зубы? Эй, ты, не закрывай пасть, я еще верхнюю челюсть не осмотрела!
Когда не знаешь, для чего живешь, так живешь как-нибудь, день за днем; радуешься, что день прошел, что ночь прошла, и во сне погрузишь скучный вопрос о том, зачем жил этот день, зачем будешь жить завтра.
Пристрелить диктатора и предотвратить войну? Но диктатор - это всего лишь кончик социального нарыва, из которого появляются диктаторы. Пристрели одного, и через минуту появится другой. Пристрелить и этого? Почему бы тогда не пристрелить всех и не захватить Польшу? Через пятьдесят, тридцать или десять лет мир все равно двинется прежним курсом. История обладает огромной инерцией.
Софи сдержала слезы. Она честно старалась быть доброй, но тот миг, когда она теряла Агату, тот невыносимый миг, до сих пор стоящий перед ее глазами, снова сделал ее злой. Она опять разрушила счастливый конец, как ведьма, которой была Софи , уже однажды делала.