— Зачем сбежала? — Мрачно осведомился он.
— Не сбежала, а отправилась строить собственную жизнь. — Старательно изображая безмятежность, поправила я.
Однако современному уголовному правосудию свойственна одна странность: оно включает в себя многочисленные внесудебные элементы не для того, чтобы юридически их квалифицировать и постепенно интегрировать во власть наказывать в точном смысле слова; но, напротив, для того чтобы заставить их функционировать в рамках уголовно-судебного процесса в качестве внесудебных элементов; для того чтобы помешать судебной процедуре быть просто правовым наказанием; для того чтобы отвести от судьи обвинение в том, что он занимается исключительно и просто тем, что карает: "Конечно, мы выносим приговор, но он определяется самим преступлением. Вы прекрасно понимаете, что мы рассматриваем его как способ излечения преступника. Мы наказываем преступника, но тем самым говорим, что хотим добиться его исцеления". Сегодня уголовное правосудие функционирует и обосновывает себя посредством вечной отсылки к иному, нежели оно само, посредством непрестанно возобновляемого включения себя во внесудебные системы. Оно обречено на самообоснование посредством знания.
Грант любил детей. А как их можно не любить, когда они так непосредственно, так страстно интересуются динозаврами. Гранту приходилось видеть, как в музеях дети стояли с открытыми ртами, взирая на огромные скелеты, уходящие под самый потолок. Он часто спрашивал себя, почему вымершие ящеры производят такое сильное впечатление на детей. Но потом он понял, что дети любят динозавров потому, что эти гигантские создания воплощают в себе управляемую силу неограниченной власти. Динозавры символизируют родителей, которых дети обожают, но боятся. Дети любят динозавров точно так же, как они любят своих родителей.
— Милая девочка, — повторил Эгери. — Такая светлая.
— Темная, — глухо отозвалась Пэт. Для нее, как Тэйт уже понял, это было болезненной темой.
— Светлая, — не согласился гоблин. — Можно быть темным магом, но светлым человеком.
Я возвращался домой полями. Была самая середина лета. Луга убрали и только что собирались косить рожь.
Есть прелестный подбор цветов этого времени года: красные, белые, розовые, душистые, пушистые кашки; наглые маргаритки; молочно-белые с ярко-желтой серединой «любишь-не-любишь» с своей прелой пряной вонью; желтая сурепка с своим медовым запахом; высоко стоящие лиловые и белые тюльпановидные колокольчики; ползучие горошки; желтые, красные, розовые, лиловые, аккуратные скабиозы; с чуть розовым пухом и чуть слышным приятным запахом подорожник; васильки, ярко-синие на солнце и в молодости и голубые и краснеющие вечером и под старость; и нежные, с миндальным запахом, тотчас же вянущие, цветы повилики.
Я набрал большой букет разных цветов и шел домой, когда заметил в канаве чудный малиновый, в полном цвету, репей того сорта, который у нас называется «татарином» и который старательно окашивают, а когда он нечаянно скошен, выкидывают из сена покосники, чтобы не колоть на него рук, Мне вздумалось сорвать этот репей и положить его в середину букета. Я слез в канаву и, согнав впившегося в середину цветка и сладко и вяло заснувшего там мохнатого шмеля, принялся срывать цветок. Но это было очень трудно: мало того что стебель кололся со всех сторон, даже через платок, которым я завернул руку, — он был так страшно крепок, что я бился с ним минут пять, по одному разрывая волокна. Когда я, наконец, оторвал цветок, стебель уже был весь в лохмотьях, да и цветок уже не казался так свеж и красив. Кроме того, он по своей грубости и аляповатости не подходил к нежным цветам букета. Я пожалел, что напрасно погубил цветок, который был хорош в своем месте, и бросил его. «Какая, однако, энергия и сила жизни, — подумал я, вспоминая те усилия, с которыми я отрывал цветок. — Как он усиленно защищал и дорого продал свою жизнь».
Дорога к дому шла паровым, только что вспаханным черноземным полем. Я шел наизволок по пыльной черноземной дороге. Вспаханное поле было помещичье, очень большое, так что с обеих сторон дороги и вперед в гору ничего не было видно, кроме черного, ровно взборожденного, еще не скороженного пара. Пахота была хорошая, и нигде по полю не виднелось ни одного растения, ни одной травки, — все было черно. «Экое разрушительное, жестокое существо человек, сколько уничтожил разнообразных живых существ, растений для поддержания своей жизни», — думал я, невольно отыскивая чего-нибудь живого среди этого мертвого черного поля. Впереди меня, вправо от дороги, виднелся какой-то кустик. Когда я подошел ближе, я узнал в кустике такого же «татарина», которого цветок я напрасно сорвал и бросил.
Куст «татарина» состоял их трех отростков. Один был оторван, и, как отрубленная рука, торчал остаток ветки. На других двух было на каждом по цветку. Цветки эти когда-то были красные, теперь же были черные. Один стебель был сломан, и половина его, с грязным цветком на конце, висела книзу; другой, хотя и вымазанный черноземной грязью, все еще торчал кверху. Видно было, что весь кустик был переехан колесом и уже после поднялся и потому стоял боком, но все-таки стоял. Точно вырвали у него кусок тела, вывернули внутренности, оторвали руку, выкололи глаз. Но он все стоит и не сдается человеку, уничтожившему всех его братии кругом его.
«Экая энергия! — подумал я. — Все победил человек, миллионы трав уничтожил, а этот все не сдается».
Всё чаще говорят об осознанных путешествиях, когда мы не просто бежим за гидом, а останавливаемся и чувствуем ароматы, ощущаем тепло старых стен или шероховатость камня, встречаем людей, которые привносят что-то в нашу жизнь. Мы устанавливаем незримую связь с городом, и он становится частью нашей личной истории, а мы становимся частью его. Из этого и складывается вселенная. И вечность.
Рано или поздно мне всё равно пришлось бы переезжать в город. Судьба в лице мэра просто подтолкнула к скорейшему решению. Менять обстановку всегда страшно, но когда нет выбора, как-то и переживать не получается. Просто делаешь, что должна
И то, что его жена впервые за три года вдруг сбросила форму и сорвала погоны, выбралась из окопа и перебежала на сторону неприятеля, кажется Ване предательством. Неожиданным, незаслуженным. Последним, к которому он точно не готов.
Я не верю бабушке, скорбь — это роль, которую она играет в совершенстве.
Свидетели всегда есть, даже когда они об этом не знают.
«Не жалуйся, молодой человек. Ты же хотел попасть штат? Вот и покажи себя... Считай это шансом, который не каждому выпадает»
...прычыны ёсць, калі іх шукаць, то заўсёды знойдуцца, ніколі не было недахопу ў прычынах, каб нешта растлумачыць, нават калі яны памылковыя, гэта час, што мяняецца, гэта старыя, што за адну гадзіну старэюць на адзін дзень, гэта праца, якая перастала быць той, што была, а мы, што можам быць толькі тым, чым былі, раптам разумеем, што больш не патрэбныя ў гэтым свеце, хіба што не былі патрэбнымі і раней, але верыць, што былі, здавалася дастатковым, здавальняючым і, пэўным чынам, вечным у часе, на працягу якога ішло жыццё, а гэта і ёсць вечнасць, нічога больш.
Молчать и выжидать. Любые знания надо применять в нужное время, к собственной пользе, тогда все и получится.
Осколки режут не тех, кто их разбросал, а тех, кто собирает.
«Верный признак призвания — это когда любишь не только удачи в работе, но и её трудности».
Любовь, девка, штука тонкая. Тот, кто любит, тот не берет, а отдает. Без меры, без счету, ничего взамен не требуя.
– Это, можно сказать, сюрприз для вас, – сказал Кудесников. – У меня есть сведения, которые позволят вам получить развод безболезненно.
– У моей жены появился мужчина? – подпрыгнул Таланский. – Но этого не может быть! Она безупречна, чиста! Знали бы вы, сколько сил положили мои люди на то, чтобы найти в ее поведении хоть малюсенький изъян!
– Мы можем накрыть ее в любую минуту. Вам стоит только дать команду.
– Поверить не могу! Наверное, ей попалось нечто... Нечто.
– Вы правы. Мужчина хоть куда.
– Но кто он? Кто? – заволновался Таланский.
– Я, – ответил Кудесников, скромно потупясь.
– Что?! – взревел клиент, медленно наливаясь кровью и пытаясь отлепиться от кресла. – Вы соблазнили мою жену?!
– Еще нет, – быстро ответил Кудесников. – И вообще – вы меня неправильно поняли.
У нее было два основных правила по жизни: «избавляйся от всего, что нельзя назвать полезным, красивым или забавным» и «не забывай себя баловать».
— Здесь уши у эльфов дрожат на ветру,
Здесь маги халтурят безбо-о-ожно,
Сижу в наколдованном комой бреду,
Откуда сбежать невозможно...
Когда так сильно любишь, уместен лишь один дар — неведение.
— Мужчины! — закатила я глаза. — Не имеет значение, какая планета, желание быть пупом Вселенной неизменно.
Все люди нуждаются в человеческом общении, любви, дружеских и семейных узах, поскольку без этого нет надежды не то что на хорошую жизнь, но даже на выживание.
Все, что было когда-то хорошего между нами — было в постели. С разговорами никогда не клеилось, нам не о чем было говорить.
Страх прилипчивее чумы.
Не знаю, чем я тебе досадила, но если я тебя не помню, то ты этого и не стоишь.