надо сказать, что пустыня – чудодейственный лекарь для больной души. Мы невольно ищем спасения от окружающего нас однообразия внутри себя. Чувства здесь спят, и мы можем совершенно спокойно, без помех, до конца продумать всякую мысль, прочувствовать каждое движение души до тончайших его оттенков. В городах человек – всегда лишь часть огромного целого, от которого он полностью зависит, а одинокий путник в пустыне целиком и полностью предоставлен самому себе; вдали от людей он должен довольствоваться собственным «я» и искать в нем содержание и смысл всей своей жизни. Здесь, где настоящее скромно отступает, мыслящий ум получает полную свободу думать о далеком будущем.
- Неужели ты думаешь, что я неузнаю кукарямбу, как только увижу её. А ты? Видел ли ты в жизни что-нибудь более кукарямбное!
измена — это самое последнее, что может сделать мужчина в отношениях.
– Знаешь, один мой хороший друг однажды сказал, что надо хватать все самое лучшее и ни за что не отпускать.
Удивительно, как отворачивается Добродетель от грязных чулок и как Порок, сочетаясь с лентами и ярким нарядом, меняет, подобно замужним женщинам, свое имя и становится Романтикой.
Люди не терпят слабых рядом с собой. Их либо затаптывают, либо ломают.
На протяжении девяти лет они делились секретами, говорили обо всем, доверяли друг другу и радость новых начинаний, и горечь утрат. Между ними было нечто большее, чем дружба, они были для Лиз семьей, и у нее с ними было гораздо больше общего, чем с кровными родственниками. Теперь ее подруги смотрели на нее с беспокойством и ожиданием.
Чеховские симпатии к евреям были сродни его отношению к женщинам: даже будучи убежденным в том, что еврею так же не дано постичь русского человека, как женщине сравниться по интеллекту с мужчиной, он активно выступал за их равноправие.
К вранью я не приучена, а эта наука посложней древней истории.
Он не был ни хорошим, ни великодушным. Ни благородным, ни сострадательным. Он просто любил, и это делало его лучше. Вот и все.
- Скажи, ты нормальная? Кот у нее, значит, Людвиг, а я - достойный потомок одного из первых домов Волшебного Леса - просто Вася. Ладно, - махнул рукой, - пусть будет по-твоему.
...дом - это не место, а человек... или люди. Короче, те, с кем ты хотел бы быть.
Только принятие самого себя уменьшит боль. И это означает принятие и тех частей себя, которые тебе не нравятся или которые ты не выбирал.
В начале войны немецкие армии вошли на нашу территорию, как раскаленный нож в масло. Чтобы затормозить их движение не нашлось другого средства, как залить кровью лезвие этого ножа. Постепенно он начал ржаветь и тупеть и двигался все медленней. А кровь лилась и лилась. Так сгорело ленинградское ополчение. Двести тысяч лучших, цвет города. Но вот нож остановился. Был он, однако, еще прочен, назад его подвинуть почти не удавалось. И весь 1942 год лилась и лилась кровь, все же помаленьку подтачивая это страшное лезвие. Так ковалась наша будущая победа.
Кадровая армия погибла на границе. У новых формирований оружия было в обрез, боеприпасов и того меньше. Опытных командиров — наперечет. Шли в бой необученные новобранцы…
— Атаковать! — звонит Хозяин из Кремля.
— Атаковать! — телефонирует генерал из теплого кабинета.
— Атаковать! — приказывает полковник из прочной землянки.
И встает сотня Иванов, и бредет по глубокому снегу под перекрестные трассы немецких пулеметов. А немцы в теплых дзотах, сытые и пьяные, наглые, все предусмотрели, все рассчитали, все пристреляли и бьют, бьют, как в тире. Однако и вражеским солдатам было не так легко. Недавно один немецкий ветеран рассказал мне о том, что среди пулеметчиков их полка были случаи помешательства: не так просто убивать людей ряд за рядом — а они все идут и идут, и нет им конца.
Полковник знает, что атака бесполезна, что будут лишь новые трупы. Уже в некоторых дивизиях остались лишь штабы и три-четыре десятка людей. Были случаи, когда дивизия, начиная сражение, имела 6-7 тысяч штыков, а в конце операции ее потери составляли 10-12 тысяч — за счет постоянных пополнений! А людей все время не хватало! Оперативная карта Погостья усыпана номерами частей, а солдат в них нет. Но полковник выполняет приказ и гонит людей в атаку. Если у него болит душа и есть совесть, он сам участвует в бою и гибнет. Происходит своеобразный естественный отбор. Слабонервные и чувствительные не выживают. Остаются жестокие, сильные личности, способные воевать в сложившихся условиях. Им известен один только способ войны — давить массой тел. Кто-нибудь да убьет немца. И медленно, но верно кадровые немецкие дивизии тают.
Хорошо, если полковник попытается продумать и подготовить атаку, проверить, сделано ли все возможное. А часто он просто бездарен, ленив, пьян. Часто ему не хочется покидать теплое укрытие и лезть под пули… Часто артиллерийский офицер выявил цели недостаточно, и, чтобы не рисковать, стреляет издали по площадям, хорошо, если не по своим, хотя и такое случалось нередко… Бывает, что снабженец запил и веселится с бабами в ближайшей деревне, а снаряды и еда не подвезены… Или майор сбился с пути и по компасу вывел свой батальон совсем не туда, куда надо… Путаница, неразбериха, недоделки, очковтирательство, невыполнение долга, так свойственные нам в мирной жизни, на войне проявляются ярче, чем где-либо. И за все одна плата — кровь. Иваны идут в атаку и гибнут, а сидящий в укрытии все гонит и гонит их. Удивительно различаются психология человека, идущего на штурм, и того, кто наблюдает за атакой — когда самому не надо умирать, все кажется просто: вперед и вперед!
– Так, что случилось?
– Я увидела ее комментарий. Под нашим фото. Тебе действительно важно ее одобрение? – насмешливо спросила я.
– О, боги, женщина! – воскликнул пораженно Даня. – Ты устроила истерику из-за комментария в инстаграме? Одного единственного комментария? Серьезно?
– Их было два, – отрезала я.
Не нужно заглядывать в далекое будущее, чтобы начать расстраиваться заранее. Достаточно одного дня, чтобы пошатнуть уверенность в другом человеке. В том, который засел в голове как опухоль.
Готовился Божедар. Так встретить ворогов готовился, чтобы костей они не собрали, чтобы отцы, чудом уцелевшие, детям потом рассказывали, росами страшными пугали. Надолго-то не хватит, очень уж иноземцы до чужого добра жадные, ну хоть сто лет — и то хлеб. А потом урок и повторить можно.
— Не плачь, Персиваль. Жизнь тяжела, но, к счастью, коротка. Скоро ты умрешь, и все твои страдания будут в прошлом. Так что сцепи зубы и потерпи еще совсем чуть-чуть.
От такого утешения Персивалю не полегчало, наоборот, он завыл с удвоенным энтузиазмом.
— Я сделал все, что мог, — развел руками Даезаэль. — Меня бы это утешило.
Тем утром у пёсика появилось желание бежать от всех людей. Это было новое чувство для Нельсона. Ведь он всегда искал общества людей. Но события предыдущих недель заставили маленького пса усомниться в людях. Он спас человека, но сам потерял лапу. Потом люди вылечили его и отправили на верную смерть. Этому не находилось объяснения, особенно в собачьем мозгу. Людям нельзя доверять. Он должен бежать от них как можно дальше.
Есть люди, которых слишком уважают, чтобы обманывать хотя бы ради их спасения.
Отвратительное состояние подвешенности при отсутствии какойлибо опоры угнетало. О таких моментах отец всегда говорил, что стержень нужно искать внутри себя, а не снаружи. Дабы никто не мог перевернуть твой мир с ног на голову без твоего на то разрешения.
Святость создается любовью. Святые — это те, кого особенно сильно любили.
Каждое, даже самое маленькое существо должно хоть в чем-то ощущать себя единственным и незаменимым, иначе оно никогда не станет по-настоящему счастливым.
Дикие преемники жестокого прошлого кричат во все горло о том, что стране на хер не нужны хипстеры, прогеры и перебежчики, что стране на хер не нужны умники, писатели и интеллигенты, где-то и когда-то об этом уже кричали, точно кричали, будьте добры, напомните: стали ли мы резко процветать без них?
— Людей стоит принимать такими, какие они есть, и либо оставаться с ними, либо идти своей дорогой.