В каждой из нас живет охотничья собака, черная курица, замухрышка и принцесса, и мы сами можем решить, кто из них будет нашим представителем в этом мире.
В детстве мама заслоняет тебя от жизни, потому что считает слишком маленькой, а когда она постареет, ее заслоняешь ты, потому что бережешь ее здоровье.
"Я ждал тебя весь этот год" "А я весь этот год по тебе скучала".
мужское самолюбие – это как минное поле с повышенной плотностью зарядов, поэтому, как ни старайся, если хотя бы нечаянно сделаешь пару шагов – обязательно подорвешься.
- Присядем под дерево. Великие мыслители всегда сидели под деревьями. К тому же это академично. Последнее слово происходит от Академии, рощи, в которой Платон наставлял своих учеников. Даже французский lycee поименован в честь сада Лицеум, в коем читал свои лекции Аристотель. На Будду с Ньютоном просветление, как уверяют, снизошло под деревьями, снизойдет оно и на Неда Маддстоуна. Теперь смотри. Я беру еловую шишку, immobile strobile , кладу ее перед тобой и задаю вопрос: это куча?
- То есть?
- Это куча?
- Нет, конечно.
Бэйб добавил еще одну шишку.
- А теперь куча у нас уже получилась? Нет, разумеется, перед нами всего лишь две шишки. Кстати, тебе никогда не казалось странным, что на нашем языке еловая шишка, fir cone, - это анаграмма хвойного дерева - conifer? Ты мог бы счесть, что Господь в очередной раз напортачил. А посмотри на расположение чешуек. Три в ряд, затем пять, восемь, тринадцать. Ряд Фибоначчи. Какая уж тут случайность, верно? Господь Бог снова выдал себя с головой. Но это вопрос посторонний. Покамест у нас две шишки. Хорошо, добавляю третью. Теперь это куча?
- Нет.
- Добавляю четвертую.
Нед, прислонясь спиной к теплой коре сосны, следил, как Бэйб шарит вокруг, подбирая шишки и добавляя их по одной.
- Да, - наконец сказал он, скорее из жалости к Бэйбу, чем потому, что и вправду так думал. - Теперь я определенно назвал бы это кучей.
- У нас есть куча! - вскричал, хлопнув в ладоши, Бэйб. - Куча еловых шишек! Их семнадцать, голубушек. Итак, Нед Маддстоун поведал миру, что семнадцать предметов официально именуются кучей?
- Ну...
- Семнадцать еловых шишек образуют кучу, а шестнадцать не образуют?
- Нет, этого я не говорил...
- Вот здесь-то и возникает проблема. Мир полон куч вроде этой, Нед. Это хорошо, а это плохо. Это невезуха, а то ужасная несправедливость. Тут массовое убийство, а там геноцид. Это детоубийство, а то просто аборт. Это законное совокупление, а то, по закону, изнасилование. И все они рознятся на одну еловую шишку, не более, и порой одна единственная, маленькая такая шишечка определяет для нас различие между раем и адом.
- Ты уверена, что с тобой все в порядке? Не каждый же день выясняешь, что приходишься себе двоюродной сестрой.
"... Одна из подруг Мэри вышла замуж за мужчину со скверной привычкой ругаться, от которой отучила его очень даже легко. Когда он ругался, жена отвечала ему тем же. К примеру, он говорил: «Это чертовски плохая работа», – а его жена отвечала с улыбкой: «Да, чертовски плохая». Он удивился, но быстро перестал употреблять такие слова. История умалчивает, не из-за этого ли он избавился и от привычки любить жену..."
Проблема в том, что мы живем в стремительном мире, с каждым годом лишь разгоняющемся, словно поезд. И, стараясь от него не отстать, мы начинаем походить на переевших сладкого гиперактивных детей. Чего бы мы ни достигли, что бы уже ни сделали, этого недостаточно. Нам нужно больше. Нам нужно исправиться. Мы с нетерпением ждем следующего успеха. Мы постоянно испытываем давление со стороны окружающих, так же как, впрочем, и со стороны самих себя: сделай еще больше, стань еще лучше. Наша способность (да и желание) сколько-нибудь долго концентрироваться на чем-либо давно канула в Лету — нам хочется всего и сразу. Нам просто необходимо как можно быстрее закончить одно дело и заняться следующим. Мы пребываем в постоянной тревожности. Мы не знаем, как отказаться от того, чтобы постоянно что-либо делать или как минимум как-то развлекаться; и стресс от этого, конечно же, не проходит бесследно.
И все бы ничего, но не давал мне покоя тот тип наверху, который никак не желал просыпаться. Как-то обидно мне это было. Я его умывала, целовала, вся такая томная расчувствовалась, а он дрыхнет и в ус не дует.
Вероятно, правдивость и смирение всегда сопутствуют друг другу: ведь столько лжи рождает наша гордыня...
Не место, разумеется, в ожидании боя думать о другом, — сказал Базиль, нагинаясь в темноте от ветвей березы, мимо которой они ехали, — но не могу не заметить: громадное большинство умирает именно, как вы говорите, мучась медленно и с сознанием, от разных болезней, старости, нищеты и других зол.
Преступление - это поступок, который вовсе не вызван неизбежностью объективных условий, а создан чьей-то злой волей. Эта злая воля и является причиной преступления.
Три года впереди мгновенно посветлели, стали осязаемей, прочней. Конечно, продолжатся ползанья на Филке по Золотым долинам, поездки на рынок, экономия каждого рубля. Или не продолжатся? Для него, по крайней мере. Но не с таким надрывом, наверно. Деньги за учебу будут платить другие. Банк, государство?.. Сейчас это не важно. Главное – будут платить. И он может не приезжать сюда. Устраиваться на лето куда-нибудь в KFC или в «Яндекс. Еду». На жратву хватит. И во время учебного года тоже…
Не приезжать. И про Валю забыть. Не забыть, а оставить здесь. В Кобальте, который с каждым мгновением всё сильнее превращался в прошлое – вот он вокруг, но уже почти нереальный…
А Вале он ничем не обязан. И хорошо, что у них ничего не было.
Да, не приезжать. Звонить, благодарить, но не возвращаться… Сепарация…
Деньги потом придется вернуть. Возвращать… Но потом. Именно – потом. Надо еще дожить до этого «потом».
"Худшее последствие поражения в том, что оно превращает остаток жизни в непрекращающееся поражение."
В полдень часы переворачиваются, время чуть ускоряется и жизнь уже не так интересна. А с восьми до двенадцати то, что надо, чувствуешь перспективу. Минуты не спешат, и ты не спешишь вместе с ними, можно забраться поглубже в кресло и смотреть на залив, на острую полоску воды между красными соснами, иногда там мелькает белый парус, а иногда зеленый.
Любовь – это не просто выбор, это десятки, сотни, тысячи вариантов.
Как и всякая большая любовь, полет – это одновременно освобождение и возвращение
"Я люблю его! Я всегда буду любить его! Я обещала ему, что мы будем вместе!"- я кричала это в своей голове, потому что слова были слишком зазубренные, чтобы вытолкнуть их. Они скребли, как гвозди в горле.
Глупо думать, что эти рожицы (смайлики) что-то значат. Если хочешь подарить цветы – подари настоящие.
— Петь не буду, извини. Слуха нет совершенно. Я когда-то хотела в актрисы пойти. Или в певицы… начала дома тренироваться, так соседские собаки выли.
— Это ничего, — вмешалась Свята, которая явно не могла смириться с тем, что из всех тут лишь она не при делах. — От моего пения они вовсе разбегаются.
Не в золоте счастье (...). Главное,чтобы было с кем его разделить.
Странная штука – собственное тело. Сколько ни пытайся узнать его возможности, пока не столкнёшься с тем, что выхода у тебя нет: или жить, или умереть, не поймёшь, на что способен.
Ещё недавно я была уверена, что уж меня-то эта истина не касается – обучали нас мастера своего дела. Как оказалось, ошибалась.
Женщина не уйдёт, покуда не объяснит, почему она уходит.
«- Истина неопровержима и свободна от личных предрассудков. Восход,Абрам, смерть - вот это истина. Нельзя судить о проблеме через призму своего восприятия, а потом называть это истиной или даже правдой...»
Электрическая машина ведет математические расчеты, запоминает исторические события, играет в шахматы, переводит книги с одного языка на другой. Она превосходит человека в способности быстро решать математические задачи, память ее безупречна. Есть ли предел прогресса, создающего машину по образу и подобию человека? Видимо, нет этого предела. Можно представить себе машину будущих веков и тысячелетий. Она будет слушать музыку, оценивать живопись, сама рисовать картины, создавать мелодии, писать стихи. Есть ли предел ее совершенству? Сравнится ли она с человеком, превзойдет ли его? Все новых и новых приростов электроники, веса и площадей будет требовать воспроизведение машиной человека. Воспоминание детства… слезы счастья… горечь разлуки… любовь к свободе… жалость к больному щенку… мнительность… материнская нежность… мысли о смерти… печаль… дружба… любовь к слабым… внезапная надежда… счастливая догадка… грусть… беспричинное веселье… внезапное смятение… Все, все воссоздаст машина! Но ведь площади всей земли не хватит для того, чтобы разместить машину, все увеличивающуюся в размере и весе, по мере того как она будет воссоздавать особенности разума и души среднего, незаметного человека. Фашизм уничтожил десятки миллионов людей.