Мой отец всегда твердил, что шесть аристократических искусств не только бессмертны, но и полезны. Шахматы научат меня стратегии, фехтование познакомит с человеческой природой и научит самозащите, а танцы помогут познать свое собственное тело. Все эти навыки были необходимы всесторонне развитому человеку.
Чем ярче работает фантазия - тем сильнее страх.
Человек, который умеет сострадать другим людям, всегда заслуживает второго шанса.
У Инны Селиверстовой было правило, которому она старалась неукоснительно следовать, — и оно помогало ей жить.
Она никогда и ничего не боялась заранее. Не изводилась, не тряслась, не пила на ночь валокордин, не придумывала «возможных вариантов» — один хуже другого. Согласно этому правилу, сначала следовало определить и, так сказать, хорошенько прочувствовать опасность и только потом уж начинать бояться.
Инне правило подходило еще и тем, что, как следует разглядев предполагаемую опасность, она неизменно обнаруживала, что все не так уж страшно, вполне можно бороться — и победить. Она начинала бороться и забывала, что надо бояться.
Как известно, самое больное место человека — кошелек.
_ А чегось так поздно трапезничать идешь? На свиданке была?
– Работала!
– У-у… ох, уж эта работа, – сморщила нос гномка. - Не волк, чай, в лес не убежит. Пока молодка, надо успевать не только работать!
...чувство собственного достоинства не продаётся и не покупается, и взаймы не даётся...
...за него можно и убить.
Обделенные умом стареют куда медленнее, до гробовой доски сохраняя детскую непосредственность...
Эта трагедия – одна из самых страшных в истории переселения на Запад. Группа мигрантов несет цивилизацию в дикие земли – Калифорнию, – а в результате опускается до неописуемого варварства. Вот так американская мечта оказалась вывернута наизнанку.
Тем, кто хорошо трудится, руководство всегда готово усложнить задачу за те же деньги.
...время старит людей, но не их чувства.
Боязнь мертвых - отвратительная слабость. Это самое обыденное и жестокое кощунство. Матери этой боязни не знают.
Знаешь, что меня убивает? (...) То, что сейчас называют манерой письма. Особенно в кино. Актеру достаточно пробурчать: "Ага", или: "Сама знаешь, крошка, я от тебя тащусь", или: "Давай трахнемся", — и это сходит за диалог. Так, по их мнению, благородное животное, считающее себя человеком, общается со своими собратьями под присмотром Господа.
«Всё казалось ему и похожим, и другим, будто он шёл по границе между двумя мирами».
«Судьба подарила нам всего 10 дней и 9 ночей, по прошествии которых я была готова бежать за ним босиком хоть на край света, потому что он стал центром моей Вселенной. А я для него, как оказалось — лишь курортным развлечением…».
Сон, он как кот: приходит тогда, когда ты перестал обращать на него внимание.
- Буду нести вахту здесь. Если что – толкну.
И Аурика продемонстрировала трость в знак серьезности своих намерений. Сцена выглядела почти водевильной: бывшего министра инквизиции, страх и ужас всея Хаомы, будут пиночить тростью. И кто? Не враг, не политический противник, не какая-нибудь отчаянная злонамеренная ведьма, а наемная работница, девушка восемнадцати лет от роду.
Тело изменить можно, но сущность — никогда.
«Джонатан вошёл в лавку, и стоило ему закрыть за собой дверь, как фонарь у вывески мигнул и погас».
— Мужчины любят детей от любимой женщины, Ариэлла. Мы не обладаем материнским инстинктом, у нас иной — инстинкт защитника.
Сам знаешь, каждый день — по доброму делу, и почему бы не за завтраком, тогда через час уже буду свободен.
– Слушай себя. Не руби с плеча, но не поддавайся на уловки разума. Наш мозг – штука хитрая и ленивая. Он что угодно готов тебе подкинуть, лишь бы не пришлось радикально менять жизнь. Он держится за стабильность и безопасность – увы, это эволюционно закреплённый на подкорке механизм выживания. Но кроме мозга есть и другие органы чувств, более тонкие. Научись смотреть не только глазами.
«Не надо считать все сны игрой воображения, как не надо и верить им всем без разбора: это - лгуны, которые иной раз говорят правду.»
Там был замечательный лес. Но этот красивый лес нам не был выгоден. Помните, у Бека написано «отодвинуть лес». Мы тогда боялись рубить лес, но теперь, если это выгодно, не считаемся ни с какой ценностью — рубим. Но тогда мы все-таки боялись, да там и лесничий ходил и не разрешал… А вот если не весь лес, то, по крайней мере, опушку леса надо было вырубить, чтобы видеть немца. Но лесничий говорит: «Есть постановление Совнаркома, за таким-то номером. Это заповедник. Вы за это будете привлечены к ответственности, никаких разговоров». Я еще тогда лесничих слушался…
А потом в этом лесу противник все-таки накопился, как я и думал. Если бы мы лес вырубили, можно было бы провести бой в более выгодных условиях. Такова была наша наивность и гуманное отношение к природе в первые дни войны. Ведь мы не имели никакого опыта.
Да, я плохо выгляжу. Я плохо себя чувствую. Я вообще плохой. И хватит об этом. Слушай, Джон, давай лучше махнём по рюмочке, а?