Если что-то нельзя сделать завтра – значит, делать это и вовсе ни к чему.
...целостность живого существа и является его индивидуальностью. А подавляя в себе эту индивидуальность, мы не только становимся серыми и безликими, мы ломаем свой дух, свою натуру.
Все лгут.
Начиная от изменяющих мужей и родителей, которые покрывают Деда Мороза, заканчивая подругами, которым позвонили, и мошенниками в телефоне.
Мир состоит из лжи и боли.
Как ни крути, все шло не так, как хотелось бы. Ни один из уготованных судьбой путей ей не нравился. Все дороги пугали, а потому оставалось лишь плыть по течению.
Развод – это не трагедия всемирного масштаба. Да, возможно, это трагедия одной семьи, но… Не такая, с которой нельзя справиться. А всего лишь кочка, о которую нужно не споткнуться, а гордо переступить и, желательно, с высоко поднятой головой.
— Эмоции свои оставляешь там, где их получил? Усëк?
— Усëк. Виноват.
Видишь ли, существуют силы, которые говорят с нами, но есть силы и выше. И есть тайны, которые сокрыты даже от них.
«В книгах истории всегда должны хорошо кончаться, за это люди и платят. Но в настоящей жизни всё по‑другому».
...наша психика невероятно хрупка: нежный желток, заключенный в ломкую скорлупу. Одна-единственная трещинка – и содержимое проливается: сосед совершает самоубийство, племена истребляют друг друга, целые страны закрывают глаза на беспредел. И это начинается в наших головах, потому что здесь зарождается все на свете.
При помощи чтения умные люди избавляются от необходимости думать самим.
Допрашиваемый тщательно и со всей строгостью в течение четырех суток майором фон Биссинг, обер-лейтенантом Кляммт и фельдфебелем Штамер „Иван“ никаких показаний, способствовавших бы установлению его личности, а также выяснению мотивов его пребывания в запретной зоне и в расположении 23-го армейского корпуса, не дал.
На допросах держался вызывающе: не скрывал своего враждебного отношения к немецкой армии и Германской империи.
В соответствии с директивой Верховного командования вооруженными силами от 11 ноября 1942 года расстрелян 25.12.43 г. в 6.55.
…Титкову… выдано вознаграждение… 100 (сто) марок. Расписка прилагается…»
Если верить записям в ее блоге, мужчин за тридцать Ясмин считала "скучными и несвежими".
Добрые мужчины тоже могли причинять боль. Просто потом им было стыдно.
Любовь слепа, глуха и молчалива, а от боли — еще и глупеет.
Когда человек любит, все его чувства обостряются. И он болезненно ощущает невзаимность, на подсознательном уровне. А еще… видит таких, же больных, как и он сам.
Запомни, мало кто желает помогать людям, думающим только о себе.
У хозяев аббатства существовала многовековая традиция избегать тех, кто мог им наскучить.
Страх — чудовище, снаружи никчёмное и ничтожное, изнутри же — палач, неодолимой силы мучитель…
—Я притворщица. Я никогда не бываю собой. Со старичьем я разговариваю с южным акцентом, с тобой я без ума от графиков и умных мыслей, с Колином — болтушка-хохотушка. Я — никакая. Когда всю жизнь хамелеонишь, все становится ненастоящим.
Реальность была настоящим приключением. В реальной жизни не было ни сверхъестественных возможностей, ни второго шанса. Не существовало комбинаций клавиш, как в играх, с помощью которых можно было бы набить сколько угодно жизней и уровней, если по неумению погибнешь. В реальной жизни если что-то шло плохо, то плохо и заканчивалось. Но в реальности тебе требовалось куда больше мужества, чем всем обожаемым тобой героям, вместе взятым.
Если бы мы убивали женщин за их язык, то все мужчины стали бы убийцами.
Прежде чем лезть в бутылку, подумай, как станешь вылезать.
Вроде ничего особенного — несколько поцелуев в темноте, — но вполне достаточно, чтобы в сердце моем образовалась огромная кровоточащая рана.
Всю жизнь меня критикуют за эмоциональную скупость, словно в этом есть моя вина.
Не хочу на урок.
Когда нужно меньше переходного времени
– Не хочу на урок! – моя дочь София, которой тогда было четыре года, заливалась слезами, не желая идти на занятие с лыжным инструктором. Я сел на колени в снег, чтобы посмотреть ей в глаза, и спросил, в чем дело.
– Просто не хочу, – прохныкала она.
А я не хотел, чтобы она пропускала урок. София уже хорошо каталась – могла самостоятельно останавливаться и поворачивать, – и я знал, что она все сможет. Кроме того, она сама захотела заниматься, и мы договорились с инструктором. Я хотел показать ей, что надо выполнять обязательства. В конце концов, мы уже это проходили: она плакала, когда училась кататься на велосипеде, но, научившись, невероятно гордилась собой.
Я пытался успокоить ее, привести разумные доводы, убедить, что на самом деле ей нравятся занятия. Потом она будет улыбаться и рассказывать, как было здорово.
Но она продолжала плакать, пока мы шли к инструктору. Она обняла меня, потом еще раз. Я было ушел, но, услышав, что она продолжает плакать, вернулся, обнял ее и повторил: после занятия она будет лучше кататься, ей понравится, все будет совсем неплохо.
Наконец, после двадцати минут безуспешных попыток успокоить дочь я оторвался от нее и ушел.
Чуть позже тем же утром я ехал на подъемнике вместе с двумя подростками и их матерью. Я спросил у нее, как бы она поступила в моей ситуации.
Она не колебалась с ответом:
– Привела бы их и убежала!
Она засмеялась и посмотрела на одного из сыновей.
– Помнишь? Я ставила тебя на пол в детском саду, и через десять секунд ты уже слышал скрежет шин – так быстро я уезжала.
Тут засмеялись мы все, и я понял, что она права. В чем была моя ошибка? Я продлевал агонию.
...А если вы должны помочь кому-то пережить переходный период? Вот как можно его сократить:
Выслушайте все опасения.Повторите услышанное и спросите, правильно ли вы поняли собеседника. Как только получите подтверждение, переходите ко второму шагу.
Изложите вашу точку зрения. Один раз.Убедитесь, что она понятна, – даже если с вами не согласны. Необходимо, чтобы ваше мнение услышали.
Не повторяйте.Это важнейший момент. Если вы правильно выполнили первые два шага, дело сделано. Все остальное только продлит переходный период – и вместе с ним ощущение страха.
Я знал, что София все равно пойдет на занятие, и мне надо было как можно быстрее покончить с обдумыванием будущего. Просто обнять ее и уйти.
– Она плакала еще несколько минут, – сказал инструктор, когда я забирал дочь, – но потом все было в порядке.
Я встал на колени перед Софией и спросил, понравилось ли ей занятие. Она сердито уставилась на меня, как будто собиралась снова расплакаться. Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга. Она глядела сурово. Потом широко улыбнулась.
– Было здорово, – сказала она и бросилась мне на шею.
Сокращая переходный период, вы помогаете себе и другим приспосабливаться к новой реальности.