Не место, разумеется, в ожидании боя думать о другом, — сказал Базиль, нагинаясь в темноте от ветвей березы, мимо которой они ехали, — но не могу не заметить: громадное большинство умирает именно, как вы говорите, мучась медленно и с сознанием, от разных болезней, старости, нищеты и других зол.
Преступление - это поступок, который вовсе не вызван неизбежностью объективных условий, а создан чьей-то злой волей. Эта злая воля и является причиной преступления.
Три года впереди мгновенно посветлели, стали осязаемей, прочней. Конечно, продолжатся ползанья на Филке по Золотым долинам, поездки на рынок, экономия каждого рубля. Или не продолжатся? Для него, по крайней мере. Но не с таким надрывом, наверно. Деньги за учебу будут платить другие. Банк, государство?.. Сейчас это не важно. Главное – будут платить. И он может не приезжать сюда. Устраиваться на лето куда-нибудь в KFC или в «Яндекс. Еду». На жратву хватит. И во время учебного года тоже…
Не приезжать. И про Валю забыть. Не забыть, а оставить здесь. В Кобальте, который с каждым мгновением всё сильнее превращался в прошлое – вот он вокруг, но уже почти нереальный…
А Вале он ничем не обязан. И хорошо, что у них ничего не было.
Да, не приезжать. Звонить, благодарить, но не возвращаться… Сепарация…
Деньги потом придется вернуть. Возвращать… Но потом. Именно – потом. Надо еще дожить до этого «потом».
"Худшее последствие поражения в том, что оно превращает остаток жизни в непрекращающееся поражение."
В полдень часы переворачиваются, время чуть ускоряется и жизнь уже не так интересна. А с восьми до двенадцати то, что надо, чувствуешь перспективу. Минуты не спешат, и ты не спешишь вместе с ними, можно забраться поглубже в кресло и смотреть на залив, на острую полоску воды между красными соснами, иногда там мелькает белый парус, а иногда зеленый.
Любовь – это не просто выбор, это десятки, сотни, тысячи вариантов.
Как и всякая большая любовь, полет – это одновременно освобождение и возвращение
"Я люблю его! Я всегда буду любить его! Я обещала ему, что мы будем вместе!"- я кричала это в своей голове, потому что слова были слишком зазубренные, чтобы вытолкнуть их. Они скребли, как гвозди в горле.
Глупо думать, что эти рожицы (смайлики) что-то значат. Если хочешь подарить цветы – подари настоящие.
— Петь не буду, извини. Слуха нет совершенно. Я когда-то хотела в актрисы пойти. Или в певицы… начала дома тренироваться, так соседские собаки выли.
— Это ничего, — вмешалась Свята, которая явно не могла смириться с тем, что из всех тут лишь она не при делах. — От моего пения они вовсе разбегаются.
Не в золоте счастье (...). Главное,чтобы было с кем его разделить.
Странная штука – собственное тело. Сколько ни пытайся узнать его возможности, пока не столкнёшься с тем, что выхода у тебя нет: или жить, или умереть, не поймёшь, на что способен.
Ещё недавно я была уверена, что уж меня-то эта истина не касается – обучали нас мастера своего дела. Как оказалось, ошибалась.
Женщина не уйдёт, покуда не объяснит, почему она уходит.
«- Истина неопровержима и свободна от личных предрассудков. Восход,Абрам, смерть - вот это истина. Нельзя судить о проблеме через призму своего восприятия, а потом называть это истиной или даже правдой...»
Электрическая машина ведет математические расчеты, запоминает исторические события, играет в шахматы, переводит книги с одного языка на другой. Она превосходит человека в способности быстро решать математические задачи, память ее безупречна. Есть ли предел прогресса, создающего машину по образу и подобию человека? Видимо, нет этого предела. Можно представить себе машину будущих веков и тысячелетий. Она будет слушать музыку, оценивать живопись, сама рисовать картины, создавать мелодии, писать стихи. Есть ли предел ее совершенству? Сравнится ли она с человеком, превзойдет ли его? Все новых и новых приростов электроники, веса и площадей будет требовать воспроизведение машиной человека. Воспоминание детства… слезы счастья… горечь разлуки… любовь к свободе… жалость к больному щенку… мнительность… материнская нежность… мысли о смерти… печаль… дружба… любовь к слабым… внезапная надежда… счастливая догадка… грусть… беспричинное веселье… внезапное смятение… Все, все воссоздаст машина! Но ведь площади всей земли не хватит для того, чтобы разместить машину, все увеличивающуюся в размере и весе, по мере того как она будет воссоздавать особенности разума и души среднего, незаметного человека. Фашизм уничтожил десятки миллионов людей.
Ничто не сияет вечно в этом мире.
Опасный путь, который тебе предначертан, всегда лучше безопасного, который ведет в никуда.
Усталость - первая причина травматизма после безалаберности.
В такую погоду хороший хозяин даже рыбку не выгонит из дому без зонтика, или, к примеру, дядюшку-миллионера (до того, разумеется, как он написал завещание, после — пусть идет, он выполнил свой долг)
Если кого-то любишь, то это навсегда.
К своему прошлому Виктор старался относиться, как к прочитанной когда-то книге. А то, что имя ее главного героя и имя младшего следователя совпадают - так бывают совпадения и покруче.
Молодежь уезжает в Антарктиду в надежде на перемену погоды и избавление от холодов и ненастья, свойственных их родным местам.
Привязать к себе человека навсегда невозможно. Если он захочет, то все равно уйдет. Каким бы крепким тебе ни казался узел, дорогой сердцу человек достанет большие ножницы и перережет вашу связь. Возможно, в самый неожиданный для тебя момент.
– Вы очень хорошо знаете, какие правила для меня важны! – крикнул он через всю турнирную площадку. – Это правила чести: защищайте слабых; никогда не желайте себе того, что принадлежит другому; используйте силу и владение оружием только в честном поединке; никогда не нарушайте данного вами слова; не стремитесь к власти ради власти. Вот правила рыцаря! А кто их выполняет, будь то мужчина или девушка, достоин чести.
Конфузливость ее по части сочинительства, суетность по части внешности, страхи по части собственной безопасности – все это, пожалуй, нас вынуждает признаться, что сказанное несколько выше об отсутствии перемен в Орландо в связи с переменой пола теперь уже как будто и не вполне верно. Она стала чуть более скромного мнения о своем уме, как женщине положено, стала чуть больше тщеславиться своей внешностью, как свойственно женщине. Одни черты характера в ней усугублялись и смазывались другие. Перемена в одежде, скажут многие мыслители, сыграла тут значительную роль. Кажется, что одежда? – говорят эти мыслители, – пустяк, ничто, а ведь назначение ее куда важней, чем просто нас защищать от холода. Она меняет наше отношение к миру и отношение мира к нам. Например, увидев юбку Орландо, капитан Бартолус сразу приказал укрепить над ней навес, вынудил ее взять еще ломтик солонины и пригласил сопровождать его на берег в лодке. И не видать бы ей всех этих знаков внимания, если бы юбки ее, вместо того чтоб развеваться, узкими бриджами плотно облегали ноги. А когда вам оказывают знаки внимания, на них приходится соответственно отвечать. Орландо делала книксен; она уступала, она льстила добряку, чего бы, разумеется, не стала делать, будь его чеканные штанины женскими юбками, а шитый мундир – атласным женским лифом. И выходит, многое подтверждает тот взгляд, что не мы носим одежду, но она нас носит; мы можем ее выкроить по форме нашей груди и плеч, она же кроит наши сердца, наш мозг и наш язык по-своему. А потому, поносивши некоторое время юбки, Орландо заметно изменилась, и даже, между прочим, изменилось у нее лицо. Если мы сравним портрет Орландо-мужчины и портрет Орландо-женщины, мы убедимся, что, хотя это, без сомнения, один и тот же человек, кое-что в нем, конечно же, переменилось. У мужчины рука вольна вот-вот схватить кинжал; у женщины руки заняты – удерживают спадающие с плеч шелка. Мужчина открыто смотрит в лицо миру, будто созданному по его потребностям и вкусу. Женщина поглядывает на мир украдкой, искоса, чуть ли не с подозрением. Носи они одно и то же платье, кто знает, быть может, и взор был бы у них неразличим.