Я совершенно нормален. А ненормален тот, кто не понимает моей живописи, тот, кто не любит Веласкеса, тот, кому не интересно, который час на моих растекшихся циферблатах – они ведь показывают точное время.
Это был единственный предмет из моего прошлого… оставшийся чистым и незапятнанным. Это было… дыхание вчерашнего дня, когда мир еще благоухал.
Состояние, к которому легче всего привыкнуть - это состояние войны
Прошлое, Будущее - не все ли равно, лишь бы мы оба жили, ведь то, что придет вслед за нами, все равно придет - завтра или через десять тысяч лет.
С возрастом Валечка все больше походила на свою мать. Нет, она не становилась жестче, суше, суровее. Просто жизнь успешно выбивала из нее все глупости, на которые так богата бывает молодость.
По-моему, старушка ужинала салатом и каким-то супом.
И одиночеством.
Да, вот такие салат, суп и чай с одиночеством.
...В сравнении с материнством отцовство штука довольно абстрактная.
Дернувшись, Майкл проснулся и сфокусировал сонный взгляд, после чего осознал, что смотрит в лицо, способное вселить ужас в сердце и более мужественного человека. Осунувшееся, уродливое и нездоровое, оно выражало одновременно душевную подлость, скудоумие и - что, вероятно, кошмарнее всего - совершеннейшую ненадежность. Такому человеку нельзя доверяться ни в чем и никогда. На этом лице были злобно стерты все отметы любви, сострадания или иных нежных чувств, без коих ни один характер человеческий нельзя назвать полным. Возникало даже подозрение, что его коснулось безумие. И читалось на этом лице одно - простое и ужасное: оставь надежду, всяк сюда глядящий. Оставь любые мысли об искуплении, любые замыслы побега. От меня ты не дождешься ничего.
Содрогнувшись от омерзения, Майкл выключил телевизор, и президент Буш исчез с экрана.
– У нас еще говорят, что политик – это человек, который делает со своей страной то, что уже не может со своей женой.
Единожды - всё равно что никогда. Если нам суждено проживать одну-единственную жизнь - это значит, мы не жили вовсе.
...Вот говорят: там неразбериха, поэтому надо оттуда убираться. Но если шарахаться от всякой неразберихи, никогда ничего не добьешься.
— Аминь, — возвещает Бэби. — Жизнь вообще дерьмо.
Бедность, оставляющая маленькую лазейку для ничтожных трат, но при этом омраченная долгами, тяготящими как нечистая совесть, хуже голода.
Всё, что мы видели, живёт в наших мыслях. То, что отжило свой век, лучше отпускать с миром. Если вещь сломалась, от неё избавляются
— Как вы думаете, Швейк, война еще долго протянется?— Пятнадцать лет, — ответил Швейк. — Дело ясное. Ведь раз уже была Тридцатилетняя война, теперь мы наполовину умнее, а тридцать поделить на два — пятнадцать.
С возрастом становишься ленивым.
Женщина не была склонна к монологам, но крайнее напряжение душевных сил сглаживает индивидуальные особенности у слабого, обостряя их у сильного. Она продолжала все тем же тоном:
— Мне верится, что через пять столбов я дойду до конца, и у меня достанет на это сил.
Поведение этой женщины показывает, что наполовину притворная и выдуманная вера лучше полного отсутствия веры.
Люди нередко сваливают на судьбу то, что есть прямое последствие их собственных буйных страстей.
многое скрывается в крохотных, почти незаметных деталях, на которые и внимания-то не обратишь, не заметишь, а если и заметишь – то не поймешь, на что смотришь, и, скорее всего, позабудешь раньше, чем осознаешь, на что посмотрел.
- Я не хочу замуж за вашего Петра, - покачала она головой, чуть помолчав.
- Не понравился? - обиделась старушка.
- Не в этом дело. Я же его совсем не знаю.
- Ой, это решается просто. Идём, детские фотографии его покажу и расскажу, что к чему.
если какая-либо книга оказалась хорошей, то для кого-нибудь она неизбежно станет пощечиной.
О, я знаю, мы все меняемся, каждый день, каждое утро новыми существами вылупляемся из сонного кокона и видим невыразимо чужое лицо; любая болезнь и все потрясения до заданной степени старят и меняют нас… и все же, когда отступает болезнь и тускнеет шок, мы возвращаемся примерно в то же общество, что оставили, и вновь под него подстраиваемся. Но в подобном трехстороннем утешении нам отказано, если общество меняется не меньше нас и приходится воссоздавать наши «я», а равно и ткань этого общего мира.
«Коржики - они, конечно, лучше на вкус, чем на слух...»
«С насморком все в порядке, а вот я чувствую себя отвратительно!»
Знаете, эти юноши все как один – свиньи! – понизив голос, сообщила она.
– Может быть, я вас расстрою, – заметила Софья, – но, когда они становятся мужчинами, свинство остается при них.
Самое тайное - то, что забыто.