Ты не должна была полюбить меня, Ларк. Я не дал к этому ни единого повода. И я не должен был полюбить тебя. Но полюбил. И это ужасно.
Стихийные бедствия, недальновидные политики, вышедшие из-под контроля войны, плохая экология, сокращение запасов воды и пищи… а потом снова захрустят раздавленные черепа. Снова и снова.
В его голове ветер очень переменчив. Каждый раз новое направление и меняется быстро, прямо на глазах.
— Я часто размышляю о том, что красота смертельна для любви — задумчиво произнес отец Ферн.
— Почему?
— Потому что порой мы влюбляемся в лицо, а не в душу.
Однажды чистильщик сапог спросил Натана Ротшильда, почему он дает на чай всего один пенс, в то время как его сын жалует целый шиллинг. – Разумеется, – ответил Натан, – он сын миллионера, а не я!
Не нужно отвечать упрёками на упрёк. Иначе ни к чему хорошему этот разговор нас не приведёт.
суррогат что в еде, что в напитках, что в женщинах может быть приятен телу, но отвратителен душе.
Бойся всеобщего блага, ибо на Земле оно невозможно.
Жизнь полосатая. Вчера всё было хорошо, сегодня мы стоим у здания морга.
Я никогда толком не знала, чего хочу, а потом, когда получала, убеждалась, что это мне совсем не нужно. Все потому, что искала то, чего нет.
Мы не властны над своими судьбами. Но сознавать это каждую минуту было бы слишком горько.
Нет ничего более неприятного для разгневанного человека, когда на его гнев отвечают полным равнодушием.
Она для меня теперь будет просто… дама из сугроба.
А самое паскудное, что в этом всем действительно лишь моя вина…
Одна проклятая ночь, которую я даже не помню. Одна подлая тварь, вбившая клин между нами. Моя глупость и невоздержанность.
Моряки говорят: детеныш акулы – тоже акула.
когда все человеческие средства исчерпаны, провидение внезапно указывает людям новые пути.
Страх - удел виноватого.
Мы должны оценивать писателя не по его случайным ошибкам, а по тому лучшему, что им сделано.
«Даже стоя на коленях, можно победить», — а затем добавлял без тени иронии: — «Если вскрыть бедренную артерию».
- Тая, я не обзываюсь, я молчу. - - Тогда убери свое мнение со своего лица. -
Человеческие лица хороши своей индивидуальностью. Крошечные родинки, морщинки и пятнышки, так расстраивающие каждую женщину, на самом деле делают лицо живым и человеческим.
Юмор — это анархическое кощунство, и тираны не зря его страшатся.
Счастье — оно не громкое. Оно тихое. Оно в этом тепле руки сына. В ровном дыхании дочери. В запахе своего хлеба. В уверенности, что завтра будет такой же день — трудный, полный забот, но свой.
Жизнь, насколько я могу судить, - это всегда и боль и удовольствие. И если болью придётся заплатить за часы наслаждения, то разве эта цена чрезмерно велика?
Со смешанным чувством жалости, презрения и гнева мистер Барнстейпл слушал, как кучка людей, затерянных в сумерках огромного, чужого и, быть может, враждебного мира, все больше и больше распаляется, споря о том, какая из их трех наций имеет «право» на господство над Утопией, «право», основанное исключительно на алчности и недомыслии. Голоса то переходили в крик, то понижались до судорожного полушепота по мере того, как разгорался привычный национальный эгоизм. Мистер Ханкер твердил, что не знает никаких империй; мосье Дюпон повторял, что право Франции превыше всего. Мистер Кэтскилл лавировал и изворачивался. Мистеру Барнстейплу это столкновение патриотических пристрастий казалось дракой собак на тонущем корабле.