Время дает возможность посмотреть на произошедшее с расстояния и не чувствовать то, что чувствовала тогда; те чувства улеглись, они не владеют твоим разумом, как в самом начале.
Если бы я пыталась притвориться, что ничего не произошло, я бы тронулась умом. Надо принимать то, что случается в вашей жизни.
Голый император — это оружие массового поражения.
— Только я чай не очень люблю… — Вы, наверное, просто заваривать его не умеете. Или выбирать. — Или пить, — насмешливо добавила я, принюхиваясь.
Мы дышали одним воздухом на двоих.
Она выдыхала. Я вдыхал.
Я — музыкант. Она — скрипка.
Я — дирижер. Она — оркестр.
Господи, я несколько часов назад, облизывал дочь своего тренера. С ума сойти! Интересно, как отреагирует мой тренер, если узнает, что полчаса назад назвал свою дочь «девицей — однодневкой»?
— Просто. Приходи, — сказала она, глядя исподлобья. — Не вернешься, узнаешь, на что способна интеллигенция, воспитанная на Достоевском.
Лариса такая… актриса погорелого театра … зато хитро**пая, не умом, а змеиным языком. Знаешь, такие всю жизнь могут счастливо прожить, довольные собой. Не верят в чувства: радость, горе, любовь, сами-то сердца лишены… всегда уверены, что другие вокруг тоже играют.
Леся подошла и потрогала лоб Андрея.
— Заразишься, — обреченно констатировал он.
Леся мотнула головой:
— Я сейчас такая злая, что зараза к заразе не прилипнет.
Они чувствовали друг друга как скрипка и смычок, и не было ни одного фальшивого движения в нежных прикосновениях и игре тел. Ни одной фальшивой ноты в мелодии, которую создала их любовь.
Берестов, а как ты предполагаешь жить дальше? Идти по жизни и никого не напрягать? — в голосе Леси ему послышалась усталая язвительность. — Порхать с цветка на цветок? Поверь, так не бывает.
Как там… смешно еще сказано, ага… вы, мужики, умны от книг, а бабы — прямо от природы.
Лариса такая… актриса погорелого театра … зато хитро**пая, не умом, а змеиным языком. Знаешь, такие всю жизнь могут счастливо прожить, довольные собой. Не верят в чувства: радость, горе, любовь, сами-то сердца лишены… всегда уверены, что другие вокруг тоже играют.
— Просто. Приходи, — сказала она, глядя исподлобья. — Не вернешься, узнаешь, на что способна интеллигенция, воспитанная на Достоевском.
Не нужно стараться понять людей, стоящих ниже на эволюционной лестнице.
Есть у шибко умных людей такая манера – время от времени на виселице оказываться.
— Я боюсь, что испорчу ей жизнь.
— Э-э-э, — бармен скривился. — Поверь мне, кофе-мастер, не испортишь ты — испортит кто-нибудь другой. Это жизнь.
— Я боюсь, что испорчу ей жизнь.
— Э-э-э, — бармен скривился. — Поверь мне, кофе-мастер, не испортишь ты — испортит кто-нибудь другой. Это жизнь.
Как можно обнажать перед человеком тело, если не обнажена, не открыта душа?
Как можно обнажать перед человеком тело, если не обнажена, не открыта душа?
У всех женщин волосы по-разному пахнут, но это всегда «бьет ниже пояса».
Оставшись один, Адэр посмотрел в зеркало. На него взирал незнакомец с тоскливыми глазами. Адэр сделал шаг назад. Его двойник – высокий, широкоплечий, в черном с золотой вышивкой костюме – попытался улыбнуться; улыбка получилась вымученной.
Встряхнув головой, Адэр несколько раз хлопнул в ладоши. Вытянув руку, вонзил палец в свое отражение в зеркале:
– Тебя, печальный уродец, я оставляю здесь. А когда вернусь, чтобы твоей ноги здесь не было.
Насколько удивителен этот народ, с которым по стечению неведомых обстоятельств его столкнула судьба. Не было ни плача, ни жалоб, ни требований, ни стенаний на злой рок. Голодные, замерзшие, с почерневшими лицами и обмороженными руками, люди не утратили человечности. Сколько раз они стягивали с себя одеяла и укутывали Иштара. Отдавали ему последний кусок хлеба, грели в ладонях его кружку. И никто из них не обратился к нему с вопросом: когда же придет конец их мучениям?
– Адэр! Я тебя бросила, а ты даже не расстроился!
– Напомни, когда я расстраивался последний раз?
– Я не видела тебя больше года.
– Вспоминай! Когда?
– Когда твоя лошадь проиграла на скачках.
– Ты же не лошадь.