— А чем мы займемся сейчас?
— Сейчас ты будешь доказывать мне глубину свои чувств и серьезность намерений.
Джулия думала, что любовь может быть не достаточно, но теперь она знала, что с правильным человеком любви было достаточно всегда.
— Если любовь заслуживают или покупают, это уже не любовь, а что-то другое. Ее дарят. Не требуя ничего взамен.
Скрытность – это интеллектуальное усилие. Когда личность деградирует, контроль утрачивается.
... кто сказал, что дурочкой быть плохо? На самом деле, умной быть куда хуже, потому что гораздо сложней стать счастливой. То, что дурочка не заметит и чем не озаботится, умница поймёт и запомнит.
Но ведь надо уметь и проигрывать. Иначе как же жить?
Творить можно только по вдохновению, из глубины, свободно. Нельзя творить по приказу и не творить по запрету. Как подавить ищущую мысль разума? Можно ли вынудить живой и полноценный, нравственно-творческий поступок? Что стоит жизнь без творчества, творчество без вдохновения, вдохновение без свободы? Отсюда – свобода духовного творчества.
Непризнающий этой свободы и такой свободы как основы жизни и как духовной необходимости — приравнивает человека животному, умаляет человеческое достоинство. Он заставляет человека лгать — Богу, себе и людям. Он искажает естество человека, превращает людей в чернь и, создавая инквизицию или тиранию, готовит себе самому или своему народу печальное будущее.
Ведь если каждый народ ежедневно приносит в жертву идолу войны свежее мясо полутора тысяч юношей, то только ради удовольствия нескольких вожаков, которых можно по пальцам пересчитать. Целые народы, выстроившись вооруженным стадом, идут на бойню только для того, чтобы люди с золотыми галунами, люди особой касты, могли занести свои громкие имена в историю и чтобы другие позолоченные люди из этой же сволочной шайки обделали побольше выгодных делишек, словом, чтоб на этом заработали вояки и лавочники. И как только у нас откроются глаза, мы увидим, что между людьми существуют различия, но не те, какие принято считать различиями, а другие; тех же, что принято считать различиями, не существует.
Другие города летом надевают свои лучшие наряды, а Нью-Йорк, похоже, так и носит рубашку с закатанными рукавами.
Книга должна бредить раны, даже причинять их. Долг книги - быть опасной.
To my mind a wedding’s a very poor play. There are only two parts in it – the bride and bridegroom. The best man is only a walking gentleman. With the exception of a crying father and a snivelling mother, the rest are supers who have to dress well and have to pay for their insignificant parts in the shape of costly presents.
Слова любви всегда одинаковы, – все зависит от того, из чьих уст они исходят.
В этом странном и запутанном деле, которое зовётся жизнью, бывают такие непонятные моменты и обстоятельства, когда вся вселенная представляется человеку одной большой злой шуткой, хотя, что в этой шутке остроумного, он понимает весьма смутно и имеет более чем достаточно оснований подозревать, что осмеянным оказывается не кто иной, как он сам. И тем не менее он не падает духом и не пускается в препирательства. Он готов проглотить всё происходящее, все религии, верования и убеждения, все тяготы, видимые и невидимые, как бы сучковаты и узловаты они ни были, подобно страусу, которому превосходное пищеварение позволяет заглатывать пули и ружейные кремни. А что до мелких трудностей и забот, что до предстоящих катастроф, гибельных опасностей и увечий – всё это, включая саму смерть, для него лишь лёгкие, добродушные пинки и дружеские тычки в бок, которыми угощает его незримый, непостижимый старый шутник.
семья это труд. Труд двоих, конечно же. И не такой, что тебе каждый день мешки носить. Моральный труд. Терпение нужно, нужно уметь подстраиваться. Если сошлись два взрослых человека, то и ответственность за семью несут двое.
Человек создан чтобы жить в обществе; разлучите его с ним, изолируйте его-и мысли у него спутаются, характер ожесточится, сотни нелепых страстей зародятся в его душе, сумасбродные идеи пустят ростки в его мозгу, как дикий терновник среди пустыря. Посадите человека в лесную глушь-он одичает; в монастыре, где заботы о насущных потребностях усугубляются тяготами неволи, еще того хуже. Из леса можно выйти, из монастыря выхода нет. В лесу ты свободен, в монастыре ты раб.
Тот, кто наблюдает за игрой со стороны, часто видит в ней больше, чем ее участники
Не увлекаются бабы марками, не дано им этого.
«Самые лучшие повороты сюжета - это те, которые мы должны были предвидеть, но не предвидели.»
Никогда нельзя быть слишком уверенным в том, что тебя любят. Что тебя любят несмотря ни на что. Что может пройти еще пять или десять лет, и тебя не разлюбят…
Кьер посторонился, и девушка заметила, что он пошатнулся.
– Что с вами? Вы хромаете?
– Ерунда, вчера наступил на стекло.
– Вам обязательно надо показаться врачу!
– Глупости.
– Осколок мог остаться в ноге. Вы представляете, что может быть, если он поднимется к сердцу?
– Да. Я потеряю способность любить… – Он усмехнулся, заметив непонимающий взгляд, и пояснил: – Это же сказка, помните, тролли разбили зеркало, и осколки попали мальчику в сердце…
Сосед натянуто улыбается и серьезно смотрит на меня сверху вниз.
– Позволь дать тебе один совет… совсем небольшой. Ладно?
Я встречаюсь с ним взглядом, ожидая, что он скажет дальше.
– Бери и делай, – говорит он.
Что?
Видимо, на моем лице отражается замешательство, потому что мужчина добавляет:
– Время пролетает со скоростью пули, – говорит он. – И, поддавшись страху, ты придумываешь себе оправдания не делать того, что должна. Не сомневайся в себе, ни на секунду не сомневайся и не позволяй страху сдерживать себя. А еще не ленись и не оглядывайся на других, когда принимаешь решение. Просто бери и делай. Договорились?Я молча смотрю на него.
Мне хочется улыбнуться, потому что меня распирает от признательности, но при этом я чувствую что-то еще, с десяток разных эмоций, которые сдавливают так, что получается делать лишь короткие, неглубокие вдохи.
– Договорились, – шепчу я.
Я рада, что она не может повториться — лихорадка первой любви. Потому что это лихорадка и бремя, чтобы там ни говорили поэты. Мы не отличаемся храбростью в двадцать лет. Наша жизнь полна малодушных страхов, не имеющих под собой никакой почвы, нас так легко ушибить, так просто поранить, первое язвительное слово сражает нас наповал. Сейчас, укрывшись под броней самодовольства подступающей зрелости, почти не ощущаешь булавочных уколов, которые испытываешь день за днем и тут же о них забываешь, но тогда… как долго звучало в твоих ушах небрежное слово, выжигая в сердце клеймо, какой, казалось, вечный отпечаток оставлял косой взгляд, кинутый через плечо. Простое «нет» вызывало в памяти библейские предания о трижды прокричавшем петухе, неискренность ощущалась как поцелуй Иуды. Взрослый человек лжет без угрызений совести, не теряя спокойствия и веселости, но в юности даже пустяковый обман жжет язык, и ты пригвождаешь себя к позорному столбу.
Какой хищник в здравом уме предпочтёт чистому травоядному грязное человеческое мясо?
Но всё-таки… всё-таки впереди — огни!…
Она его ненавидит, как ненавидит все, что прежде любила.