Не думай о тех, кто остается за спиной, как о потере. Думай о том, что ты сделал для этого мира, для людей. Что это никуда не денется, а будет влиять на будущее. Будет жить своей жизнью, и в этом – частичка тебя.
Детали, – вдруг решил вновь снизойти до общения тысячник, – дьявол кроется в деталях… То, что между вам что-то не так стало ясно еще в полицейском участке.
Она свои уцелевшие силы сберегала, чтобы, насколько возможно, сохранить себя для настоящего.
Нет, ну каков нахал! Жениться он на мне не хочет. И неважно, что я сама не хочу замуж, мне за себя обидно, между прочим.
У них в школе биологичка была такая, когда она заговаривала, не пытаясь шутить совсем, то всё, о чем бы ни шла речь, казалось очень смешным, хотя она сердилась, когда другие начинали смеяться над похоронами кота, ссорой с мужем… Ей казалось, что люди издеваются и не сочувствуют, но сама же была виновата, когда говорила, что лом высек искру в мерзлой земле кошачьей могилы, и она вспомнила, что читала сказку «Огниво» дочери, кот был еще молодой, шерсть тогда так своеобразно лежала у кота на морде, что он, несмотря на юный возраст, казался Максимом Горьким.(стр. 401)https://www.litres.ru/aleksey-salnikov/oposredovanno/chitat-onlayn/page-19/
Благословение – это не магия. Его очень трудно измерить и почти невозможно объяснить. Благословить кого-то означает подарить часть себя, безвозмездно отдать кусочек благодати, которая иногда посещает любую душу. При этом стремление поделиться ею должно быть достаточно сильно, чтобы она смогла воплотиться во что-то реальное, в какое-то действие – страстно ожидаемое, самое нужное именно в этот момент изменение или просто в хорошее настроение, если тебе его отчаянно не хватает
Индия поистине удивительная страна с замечательными традициями, и все было бы просто чудесно и великолепно, если бы тебя не заставляли все время есть индийскую пищу
— Угу… Слушай… а что за знаменитый Трубный Монстр?
— Страшилка, оказавшаяся правдой, — хмыкнул я, стягивая куртку и оставаясь в одной футболке.
— Расскажи, — попросила девушка, укладывая на скрещенные ноги винтовку и со щелчком отсоединяя магазин.
— И я послушаю! — прогудел подошедший крепыш Виктор, с шумом плюхаясь на землю и поднимая облачко пыли. — Люблю про монстров слушать!
— Ладно, — выдержав паузу, согласился я. — Расскажу. Хотя история обычная. Есть у нас за городом недостроенная теплотрасса. И вот в ней жил-поживал и горя не знал очень большой и жирный заглот. Ползал себе в трубе туда-сюда, людишек кушал, а потом народ собрался, его из той трубы выкурил и жестоко убил. Все.
— Э-э… — протянул Виктор, явно ошарашенный моей немногословностью.
— И все? — не выдержала Инга.
— Все, — кивнул я. — А чего растягивать? Это старики наши любят истории протяжно да заунывно рассказывать, я так не умею.
– Я и сам понимаю, что не знаю ничего, – ответил Фабрицио, – но я хочу драться и поэтому поеду вон туда, где белый дымок.
Каждая эпоха порождает некую моду, которая в другое время кажется глупой.
- Не скажи, дорогая… чтобы дурочкой быть немалый ум требуется.
Мы становимся мудрее, когда допускаем возможность перемен...
“таким же образом убивали они время; медленно, отрезая секунды одну за другой, выбрасывая их кратким писком в мусорную корзину..."
Все имеет свои хорошие стороны.
Дул холодный северный ветер. Тяжелые серо-синие тучи так низко нависали над землей, что касались вершин холмов.
Возможно, это просто детская влюблённость, которая пройдёт. И так скорей всего и будет. Но если нет, когда-нибудь я скажу тебе: всё возможно, ты только верь и иди к своей цели, не сдавайся. Но помни.
Ты никогда не удержишь силой. Только терпением, настойчивостью и верностью.
Порой приходится проиграть битву, чтобы выиграть войну.
Отпустить того, кто хочет уйти. Но оставаться рядом. Быть готовым в любой момент протянуть руку помощи. Тогда твоё упорство оценят. И уж тут ты не растеряйся. Борись за любовь до последнего вздоха. Оно того стоит. Я знаю. Я проверял.
И пусть Селия сколько угодно распинается о моральном превосходстве повстанцев, никакой духовности в войне нет. Есть только кровь и дерьмо.
Если кто-нибудь говорит с акцентом, значит, он умеет говорить на нескольких языках.
Жить без надежды невероятно сложно, но в конце концов надежда запросто может одурачить любого из нас.
Каждая наша мысль формирует будущее. Каждый из нас своими мыслями, чувствами и словами создает свой жизненный опыт.
Мужчина должен видеть результат своего труда и радоваться ему.
Все люди обывательской среды, незнакомые с техникой следственного дела, обычно рассуждают по одному шаблону: всякое, самое простое преступление им кажется чрезвычайно загадочным, пока оно не вскрыто, и каждое самое загадочное преступление им кажется чрезвычайно простым, когда оно вскрыто.
- Пожалуй, радоваться нам рановато... - задумчиво сказал Жан, разминая кулаки. - Как бы не пришлось с пиратами в бой вступать.
- Ага, храбро отражаю нападение стилетом и колкими замечаниями о чьей-то матери, - съязвил Локк.
...- Ты хочешь, чтобы я ушла? – прямо спросила Франческа.
- Не хочу! – это вырвалось прежде, чем я успел осмыслить и осознать вопрос.
- Хорошо, - она закусила губу. Бросила на меня короткий отчаянный взгляд. Снова проглашлась по комнате. Нервный стук ее каблучков по паркету прозвучал, как удары судебного молотка перед оглашением приговора.
Надо было договорить клятву, отпустить ее и уйти. Оборвать эту тягостную сцену. Но я молчал.
- Ох, ну почему ты такой идиот?! – в голосе Франчески зазвенела обида.
- Чего?
- Ладно, я же знаю тебя. Ты никогда не признаешься!
- «Не признаюсь» в чем?
Она снова как будто не услышала. Подошла ближе, встала рядом и сказала:
- Я хочу остаться. Здесь. С тобой.
«Почему?» - спросил я неслышно, одними губами. Но она поняла.
- Потому, что я тебя люблю.
Мне показалось: я ослышался. Или сошел с ума.
Мое «Повтори, пожалуйста!», сказанное хриплым шепотом заставило ее улыбнуться. Одними губами, глаза оставались серьезными, и в них светилось что-то такое, чего я никогда не замечал ранее.
- Я люблю тебя, Элвин, глупый Страж. А еще я думаю, что ты уже очень давно любишь меня. Это так?
Я выдавил «Да». Продолжить, расписывая в цветастых выражениях, как сильно и как давно я ее люблю, не смог. Все слова казались фальшивыми.
Франческа все так же смотрела на меня с улыбкой и молчала. Я тоже молчал - дурак дураком. Никогда никому не говорил подобного. Никогда не чувствовал подобного к женщине. Я играл в эти игры сотни раз, но сейчас все всерьез, и я вдруг понял, что позабыл правила.
- И что теперь? – ее голос прогнал оцепенение. Я, наконец, догадался встать и обнять сеньориту. Неуверенно и неловко – память о том, как она десятки раз вырывалась из моих объятий, была слишком свежа. Но в этот раз все было по-другому. Она прижалась в ответ и спрятала лицо у меня на груди.
Никогда не понимал, отчего женщины так любят «серьезные разговоры». Честное слово, проще уничтожить десять армий, чем пройти через подобную сцену.
Мы долго стояли в обнимку. Я поцеловал ее в макушку, вынул шпильки из прически, выпустив на волю водопад каштановых волос, и теперь гладил их, пропуская пряди меж пальцами. Франческа прижималась ко мне и молчала. Странно, но я чувствовал не столько счастье, сколько облегчение. Облегчение и нежность...
Десятки тысяч слов и книг, написанных в последние годы о наших нравственных интересах в этом регионе, не перевесят одной фразы о наших национальных интересах.