У меня есть один критерий «настоящего» — стыдно или не стыдно. Стыдно мне за эти кадры? Нет. Дальше поехали. А за эти? За эти стыдно. Все, убираем… Естественно, я сомневаюсь в куче всего, но об этом никто не должен знать. Я делюсь только радостью. Быть с кем-то в горе — самое простое. «Такая потеря» и т. д. Вот порадоваться вместе, когда у тебя все хорошо, — другое дело. За свои сорок шесть лет я проверил это несколько раз. Еще в тридцать три года придумал тост: «Дай Господь, чтобы все хорошие слова мне говорили в спину». Понимаете? Не в лицо. В лицо все говорить умеют, а стоит только отвернуться…
Добро пожаловать в волшебный мир ревности. Членский взнос гарантирует вам головную боль, тягу к убийствам и комплекс неполноценности.
Я очень редко смотрю с тех пор фильмы ужасов. Пропуская что-то через себя — мы оставляем часть этого внутри. Запечатляем в себе, хотим мы того или нет. И кто знает, как и в каких обстоятельствах это больное и извращённое творчество сможет ударить тебя исподтишка.
Настоящие ужасы скрыты в нашем сознании. Они лишь ждут своего времени и места.
Не нервируйте меня! Мне скоро негде будет прятать трупы!
Этого не будет, теперь она отчетливо понимала. Дело не в девчонке, не в ее револьвере, а в чем-то еще, в этом странном нелепом убеждении, что сопротивляться бессмысленно, потому что час настал. Так вот почему люди иногда так странно ведут себя перед смертью!
Но чем больше мы работали, тем яснее осознавали, что вещей и явлений, не имеющих отношения к политике, не так уж много. Пожалуй, вообще нет.
... проблема в том, что вместе с нравственностью иногда теряются и другие вещи. Ты перестаешь понимать, что важно делать для того, чтобы быть тем человеком, каким ты хочешь оставаться. И в конце концов рушишь всё безвозвратно.
А я что? Кто в больнице работал, тут инквизицию не боится!
" В атаку!" - заорала я.
Сильным можно завидовать. Сильных нельзя задевать.
Настоящая власть для них не в том, чтобы избежать падения, а в том, чтобы иметь достаточно чужих рук, которые подхватят до пола.
А у нас с вами чувство счастья – это разве только удовольствие? Конечно, нет. Мы же не крысы. Мы – личности. Наше счастье – это чувство удовлетворения своей деятельностью, приносящей пользу другим, это чувство творчества, рождающееся в созидательном труде.
Когда вы перестанете искать уверенность и смысл во всем, из вашей жизни уйдет огромная часть стресса. А стресс – это не то, за что стоит держаться.
Ни один человек не может не быть человеком своего времени.
– ...мы хотим от жизни разного. Вот и все. Тебя делают счастливой одни вещи, меня – другие. Это нормально.
Проза, как сама жизнь, велика и разнообразна. Иногда бывает нужно вырвать из старой прозы целые куски и вставить их в новую прозу, чтобы придать ей полную жизненность и силу.
Сколь немногое человек может подчинить себе! Он должен предоставить солнцу идти своим путем, морю гнать свои волны, горам подниматься к небу. Он стоит бессильный перед непреодолимым. Может ли он не чувствовать, что он бессилен перед этим чудовищно огромным миром? Мир – твердый закон, которому он должен подчиниться, который определяет его судьбу. К чему стремилось дохристианское человечество? К тому, чтобы избавиться от вторжения судеб, не позволять им более тревожить себя. Стоики достигли этого в апатии, объявив вмешательство природы безразличным, не имеющим значения, не давая этому вмешательству смущать себя. Гораций произносит знаменитое nil admirari[18], равным образом объявляя этим безразличие всего прочего, мира: он не должен влиять на нас и вызывать наше удивление. И impavidum ferient ruinae выражает ту же самую непоколебимость: «Мы ничего не боимся, если бы даже рухнул мир». Все это очищает место для христианского презрения к миру, для изречения, что мир суетен.Один только труд не делает тебя еще человеком, ибо он – нечто формальное и предмет его случайный; все дело в том, что представляешь собой ты, трудящийся. Работать ты можешь и из эгоистических побуждений (материальных), только для того, чтобы добыть себе пропитание и тому подобное, нужно, чтобы труд служил процветанию человечества, благу человечества, историческому, то есть человеческому, развитию, одним словом, он должен быть гуманным трудом. Это предполагает два условия: во-первых, что он послужит на пользу человечества, во-вторых, что он исходит от «человека». Первое само по себе возможно при всяком труде, ибо и труд природы, например животных, может быть использован для процветания науки и т. п., второе же требует, чтобы трудящийся сознавал человеческую цель своей работы, и так как это сознание он может иметь только когда чувствует себя человеком, то безусловное условие гуманного труда – самосознание.
Не знаю по поводу всего алфавита, но букву «б», принц явно уважал больше остальных букв. Еще бы! С нее начинались его любимые слова: «бабы», «бухло», «банкет», «безделье»
У каждого свое поле боя.
Мы можем сами определять то, как мы будем общаться с нашими детьми. Мы можем выбирать слова и выбирать отношение. И иногда этот выбор может изменить судьбу человека.
Вот что такое вера. Мы верим, что, когда финишируем, с нами произойдет что-то важное.
Слабость духа чаще внушает уважение, чем душевная стойкость. Её ведь не увидишь глазаами, она и гибнет незаметно. Поэтому на сильных людей валятся все несчастья, а слабые выходят сухими из воды.
Единственное состояние, когда человек по-настоящему не одинок, – это когда женщина ждет ребенка.
Человеку нужны три вещи: вера, тренировка и удача.
У судьбы длинные руки.
Я решила рискнуть, всё равно, терять не чего, а вдруг чудо всё-таки стукнет по голове гаечным ключом?