— Я… люблю тебя.
— То есть любил меня тогда? Тогда ты сказал: «я всё ещё люблю тебя».
— Нет… Я всё ещё всё ещё люблю тебя.
— Ха-ха! – и снова взору моему являются его зубы, ровно выстроенные в ряд. – Опять?
— Всегда.
«Бог – мой второй пилот», – сказал он, и эти слова стали названием его книги.
- А вы, Холе, занимаетесь расследованием убийств из идеализма? - И да и нет. Жить-то надо.
Любов завдає тобі глибоких ран, але й по-своєму загоює твої шрами, за умови, що ти довіряєш їй та даєш на це час. Я не торкатимусь своїх шрамів. Я здобуду нові рани, перш ніж старі загояться, і ранитиму інших людей. Кожен з нас носить із собою ніж.
Сомнение- это первый шаг к предательству.
Понятие чести чаще всего толкает на идиотские поступки. И не лучше ли вести себя по-идиотски, чем потерять честь?
Непривычно, неестественно для наблюдателя стать объектом наблюдения, и впрямь мурашки побегут по коже.
Гномы умеют превращать свинец в золото...
Наконец слух добрался и до остроконечных ушей самих гномов.
— Что, правда умеем?
— Откуда мнето знать? Лично я — нет.
— Ну да, а если б умел, то сказал бы? Вот я б не сказал.
— А ты что, умеешь?
— Нет!
— Ага!
Отчаяние приходит не тогда,когда ты присытился страданием,а когда ты присытился весельем.
Лучше совершить поступок, чем жить, боясь его.
Нормально, да? Я в осадке! Нерастворимом.
В Двадцати королевствах картографам нередко приходится заполнять белые пятна на картах предупреждениями типа «Здесь водятся драконы». Следует заметить, картографы при этом не шутят. Драконы — тоже.
Проигравших не восхваляют, когда в силе победители.
Старость всех нас превращает в карикатуру на самих себя. Неудивительно, что мы ее боимся.
Если на минусы в жизни смотреть сквозь поднятый средний палец – они будут плюсами
...когда вечером лег, из-за собственной усталости на какое-то время впал в такое отчаяние, что в полусне молился, пусть мне дадут в руки все устои мира, уж я бы их встряхнул! Ох ты, господи! Ах, любимая…
Человеческую природу не переделать, людям изначально присуще жить маленькими бандами и иногда резать друг друга. Только настоящая, полноразмерная власть способна зажать человека так, что он бросает свои настоящие замашки и начинает ходить на работу в галстуке, слушаться тещу, и делать прочие нужные глупости.
Нельзя любить безоглядно, растворяясь в другом человеке и ставя его интересы превыше своих.
Неужели единственная цель современного мира состоит в том, чтобы разрушать идеалы и вскармливать цинизм?
Из этого короткого и не очень понятного диалога Заноза уяснил главное: на Тарвуде нет привычного ему оружия, и второстепенное: Лэа и Мартин безоружными ходили охотиться на дракона. Какая новость хуже — невозможность стрелять или неадекватность работодателей, он не знал. Решил, что обе плохи.
А кто говорит, что легко победить в поединке с самим собой? Великий Проводник
Людям,лишённым безобразия,которое нужно скрывать,безобразие других не видно.
В этот период вам нужно быть более нравственными, чем когда-либо, ибо настало время скорой встречи с семьей, с женой, с детьми, которые в течение четырех лет ждали вас... Вы обязаны, как воин-победитель, принести подарок своей семье, жене и детям, свою неизменную любовь и верность, не встречаться с теми, кто готов лечь с вами на первой скамейке и наградить вас любыми болезнями. В таком подарке ни жена, ни дети, ни близкие вам люди, ни народ, ни государство не нуждаются. Заражение венерической болезнью является тяжким преступлением перед народом, перед государством, перед семьей, несмываемым позором и несчастьем вашего поколения. Является антигосударственным преступлением потому, что эта болезнь является социально опасной.
Терпи, солдат, пока настанет день… Не будь свиньей перед своей подружкой, будь человеком. Не падай в грязь венерических болот — это мой первый совет.
Молюсь, когда другого выхода не вижу. Уважения достоин тот, кто свои дела улаживает сам, без посторонней помощи.
Я рассказал дону Хуану, например, о поведении моего отца, которое, как я думал, очень подходит к настоящей ситуации.
Почти сразу по прибытии на ферму мой отец настаивал на том, чтобы ясовершил с ним длинную прогулку так, чтобы мы могли с ним обо всем поговорить. И во время нашего разговора он составлял планы о том, как мы будем ходить купаться каждый день в 6 часов утра. Ночью он ставил будильник на пол шестого, чтобы иметь достаточно времени, потому чторовно в шесть мы должны быть уже в воде. А когда звонок начинал звенеть утром, он выскакивал из постели, надевал очки и подходил к окну, чтобы посмотреть наружу.
Я даже запомнил следующий монолог:
– М-м-м… Немножко облачно сегодня. Послушай, я сейчас прилягу всего минуток на пять, о'кей? Не больше, чем на пять! Я просто собираюсь распрямить свои мышцы и полностью проснуться.
И он всегда без исключения спал после этого до десяти, а иногда и до полудня.
Я рассказал дону Хуану, что меня раздражало его нежелание отказаться от явно надуманных решений. Он повторял этот ритуал каждое утро, пока я, наконец, не оскорбил его чувства, отказавшись заводить будильник.
– Это не были надуманные решения, – сказал дон Хуан, явно принимая сторону моего отца. – он просто не знал, как встать из постели, вот и всё.
– Во всяком случае, – сказал я. – я всегда с сожалением отношусь к нереальным решениям.
– Какое же решение будет тогда реальным? – спросил дон Хуан с улыбкой.
– Если бы мой отец сказал себе, что он не может идти плавать в шесть утра, а может, возможно, и в три пополудни.
– Твое решение ранит его душу, – сказал дон Хуан с оттенком большой серьезности.
Я подумал, что уловил нотку печали в его голосе. Некоторое время мы молчали. Моя задиристость испарилась, я думал о своем отце.
– Разве ты не видишь, – сказал дон Хуан, – он не хотел плавать в три часа пополудни.
Его слова заставили меня подпрыгнуть.
Я сказал ему, что мой отец был слаб, и таким же был его мир идеальных поступков, которые он никогда не совершал. Я почти кричал.
Дон Хуан не сказал ни слова. Он медленно в каком-то ритме качал головой. Я чувствовал ужасную печаль. Когда я думал о своем отце, меня всегда охватывало такое всепоглощающее чувство.
– Ты думаешь, что ты был сильнее, не так ли? – спросил он меня как бы невзначай. Я сказал, что да, и начал рассказывать ему обо всей эмоциональной путанице, которую мой отец вносил в меня, но он меня прервал.
– Он был злой с тобой? – спросил он.
– Нет.
– Он был мелочен с тобой?
– Нет.
– Делал ли он для тебя все, что мог?
– Да.
– Тогда что же в нем неправильно?