Люди, в обычных обстоятельствах вовсе не склонные к таким вещам, вопили во всю глотку «ура!».
Ваймс мрачно вышагивал по запруженным толпой улицам, чувствуя себя маринованной луковицей во фруктовом салате.
– …Одна из основных проблем королевского сана заключается в опасности, что ваша дочь чрезмерно увлечется веретеном, ну, будет играться с ним там… А потом последствия.
Последовала глубокомысленная пауза. Каждый думал о своем.
— Уколется и заснет на сто лет, – флегматично завершил монархист.
— А-а! – выдохнули остальные с безграничным облегчением.
«Если каждое утро вы будете просыпаться с мыслью о том, что сегодня обязательно произойдет что-то хорошее, так и будет».
Хорошо бы ещё помнить об этом, когда просыпаешься…
Надо не чудес ждать, а извлекать лучшее из того, чем одарила судьба.
Только в ранней молодости игра с миром привлекает ради самой игры, ради чувства, что можешь все, что ты - победитель. С годами это хочется делать для кого-то, для тех, кто будет гордится тобой в настоящем и наследует тебе в будущем.
Все не так плохо, как кажется на первый взгляд
Есть вариант, что все еще хуже.
Когда слишком долго все легко и просто, становится неинтересно
— Я вот что тебе скажу. Понимаю, чтo этo тяжело, но… Надо все, что случилось, просто оставить позади и идти вперед. Жизнь на этом не заканчивается. — Зачем идти? – шепотом ответила Вельмина, – у меня не осталось ничего. Даже меня самой уже не осталось. — Глупости. Ты – это все та же ты. Ничего не изменилось. И я сделаю все, чтобы ты снова была счастлива.
-А звать её как?- вновь полюбопытствовал Райан.
- Тина,- припомнила я.
-видимо ласковое от Скотины,- решил он.
Надейся на лучшее, готовься к худшему — а ничему в промежутке не удивляйся.
Любые знания — это валюта, её стоимость зависит от состояния рынка.
Ужасно быть чернокожей и не иметь права распоряжаться своей жизнью. Жестоко быть молодой, когда тебя уже выучили сидеть смирно и выслушивать обвинения против собственного цвета кожи, не имея возможности защититься
Тот факт, что многие взрослые афроамериканки становятся сильными натурами, часто вызывает изумление, отвращение и даже агрессию. В нем редко усматривают неизбежный итог тяжкой борьбы за выживание, при том что он заслуживает если не восторженного признания, то хотя бы уважения.
чистоплотность сродни богобоязненности, а грязь, напротив, — источник всех несчастий.
Я — живой человек, — любила она повторять, — а потому ничто человеческое мне не чуждо».
Вокруг шуршали, переминались с ноги на ногу, а потом Генри Рид произнес от имени класса речь «Быть или не быть». Он что, пропустил слова белых мимо ушей? Быть у нас не получится, так что и задаваться этим вопросом — пустая трата времени. Генри произносил слова отчетливо, звучно. Я боялась на него взглянуть. Он что, ничего не понял? Не для чернокожих «решимости природный цвет» — мир считает, что у нас вообще нет ни решимости, ни разума, и не стесняется говорить об этом вслух. «Яростная судьба»? Полный бред. Когда церемония закончится, придется сказать Генри Риду пару слов. Если ему, конечно, не все равно. Не «трудность», Генри, — «тупик». «Вот в чем тупик». В цвете нашей кожи.
Оуэнс и Коричневый Бомбардировщик в нашем мире считались великими героями, но с какой стати школьный чиновник из этой дыры для белых — Литтл-Рок — вздумал нам навязывать, что эти двое — наши единственные герои? С какой стати он заявляет, что Генри Риду, чтобы стать ученым, нужно трудиться, как Джорджу Вашингтону Карверу: чистить обувь, зарабатывая на плохонький микроскоп? Бейли, понятное дело, всегда был слишком мал ростом, чтобы стать спортсменом, — так какому же конкретному ангелу, приклеенному к какой должности в округе, теперь решать, что, если брат мой надумает стать юристом, ему придется сперва оплатить пошлину за цвет своей кожи: пособирать хлопок, помотыжить кукурузу, поучиться на заочном отделении лет этак двадцать?
Они перекидывались фразами, точно мячиками для пинг-понга — те всякий раз пролетали над сеткой и оказывались на стороне соперника. Смысл их разговора утратился окончательно, осталась одна лишь пикировка. Обмен репликами принял упорядоченность группового танца, приобрел отрывистость, с каким хлопает по ветру выстиранное в понедельник белье: сперва к востоку, потом к западу, с одной целью — выбить из ткани всю сырость.
Понятное дело, я верила в призраков, оборотней и «нечисть». Меня воспитывала ультрарелигиозная бабушка, негритянка с Юга; не вырасти я суеверной, это было бы ненормально.
Человек, плохо представляющий себе, из каких факторов состоит угнетение, предположил бы, что новоприбывшие чернокожие отнесутся с сочувствием к согнанным с мест японцам и даже окажут им помощь. Особенно в силу того, что они (чернокожие) на собственном опыте знали, что такое концлагерь, поскольку много веков жили в рабстве на плантациях, а потом — в хижинах для батраков. Однако ощущение единства отсутствовало напрочь.
Новоприбывших негров зазвали сюда с захиревших сельскохозяйственных земель Джорджии и Миссисипи наёмщики с военных заводов. Возможность жить в двух- или трехэтажных многоквартирных домах (они мгновенно превратились в трущобы), получать в неделю двух-, а то и трехзначную сумму их полностью ослепила. Они впервые в жизни смогли возомнить себя боссами, богатеями. Могли позволить себе платить другим, чтобы те их обслуживали: прачкам, таксистам, официантам и пр. Кораблестроительные верфи и заводы по производству боеприпасов, возникшие и расцветшие с началом войны, говорили этим людям о том, что они нужны и даже востребованы. Для них это было совершенно неведомое, но очень приятное состояние. С какой же радости они стали бы делить свою новообретенную, кружащую головы значимость с представителями расы, о существовании которой они раньше и не подозревали?
Еще одна причина равнодушия к выселению японцев была менее очевидной, но ощущалась на более глубоком уровне. Японцы не были белыми. Глаза, язык и традиции противоречили белому цвету их кожи и доказывали их темнокожим преемникам, что поскольку их можно не бояться, то и считаться с ними не стоит. Все эти представления рождались подсознательно.
Никто из членов моей семьи и друзей ни разу не упомянул про исчезнувших японцев. Как будто они никогда не жили в нашем доме и ничем тут не владели.
There is no greater agony than bearing an untold story inside you.
Их так и грела праведность бедняков и исключительное положение угнетенных. Пусть у белых есть деньги, власть, сегрегация, сарказм, огромные дома, школы, газоны как ковры и книги, а самое-самое главное — пусть у них есть их белая кожа. Пусть я буду робким и низменным, пусть в меня плюют, пусть меня притесняют на этом кратком этапе — зато потом не придется целую вечность поджариваться в адском пламени. Никто и никогда не признавался в том, что христианам и прочим любвеобильным людям нравится представлять себе, как Дьявол будет до скончания времен вертеть их обидчиков на своем вертеле над пылающим огнем, в серной вони.
Но именно так сказано в Библии, а она не ошибается.
— Можно и на публичном доме написать «Целомудрие» или «Научно-исследовательский институт половых связей», но суть от этого не изменится.
Так я таки смолчала, потому шо моя бабушка всегда имела сказать по этому поводу, шо молчать, жениться и повеситься никогда не бывает поздно.
Он вспомнил старую бедуинскую поговорку: «Лошадь сдохла — слезь».
Вроде бы всё понятно и добавить нечего. Но нет!
Мы отказываемся принимать этот факт и мыслить логично и разумно. Лжем себе, что надежда еще есть.
Мы сердимся и бьём дохлую лошадь, пытаясь заставить ее встать.
Мы рассказываем себе и окружающим, что всегда так на ней и ездили. И ничего не изменилось.
Мы мечемся, пытаясь втихаря оживить лошадь, пока никто не заметил, что она умерла.
Мы плачем, обхватив лошадь двумя руками, и уговариваем ее встать.
Мы нанимаем психологов и других крупных специалистов по оживлению дохлых лошадей.
Но суть проста: лошадь сдохла.