Он родится, как рождаются все малыши, когда их легкие впервые наполняются воздухом, и они еще не знают, что это всего лишь первая боль.
...Но все не могут быть героями! Кто-то Спартак, а кто-то — триста спартанцев.
— Бог создал людей сильными и слабыми. Кольт уравнял шансы
Чтобы вырасти высоким и гордым, дерево нуждается в бурях.
...все должно созревать, и фрукты, и ягоды, и разговоры, и мысли. Незрелым можно отравиться.
Ни за что на свете Жосс не доверился бы вещам, впрочем, он равно не доверял людям и морю. Вещи лишали разума, люди души, а море жизни.
В теме времена красота являлась нормой: в моде была архитектура, а не дизайн.
Голова у него походила на розовое яйцо, установленное на твидовом яйце побольше. Руки и ноги бугрились ожиревшими мышцами. Лицо его было ярко выраженного аристократического типа, столь утешительного для ницшеанствующих поклонников евгеники. Нижние веки нордически голубых глаз были припухлыми, как у ищейки, а выбритые брыластые багровые щеки отвисали почти как у того же более благородного животного. Клочковатые пшеничные усы, предательски подкрашенные – не нашлось благодетеля, который порекомендовал бы ему пить из кружек, безопасных для этого украшения верхней губы, уныло свисали над мятым ртом, который он с поразительным упорством держал слюняво полуоткрытым.
Завести детей — лучший способ стать настоящим невротиком: вы беспокоитесь о последствиях каждого своего действия, каждой мысли, боитесь малейших ошибок.
Малюсенький паровозик мужественно катил между влажно мерцающих рисовых полей и островков леса, таща за собой вереницу обшарпанных вагончиков и временами набирая прямо-таки отчаянную скорость – двадцать миль в час. Ландшафт был сочно-зелен, словно его только что протерли и обмыли специально для нас. Повсюду, куда ни кинь взгляд, были птицы. Искрящиеся белые цапли торжественно выступали по коротеньким нежно-зеленым всходам риса; с оросительных каналов, испещренных водяными лилиями, при приближении поезда взлетали яканы, внезапно ослепляя глаз лютиковой желтизной крыльев; в небесной синеве вырисовывали свои величавые арабески коршуны-слизнееды, а в кустах без конца порхали стаи красногрудых трупиалов, и их алые грудки вспыхивали огнем на зеленом фоне. Ландшафт, казалось, был до отказа набит птицами, куда ни глянь – видишь либо цапель, а под ними, в воде, их мерцающие отражения, либо длиннопалых якан, мелко семенящих по листьям водяных лилий, либо желтоголовых трупиалов, выглядывающих из стены тростника. У меня глаза заломило от всех этих цветовых пятен, пестрого трепыхания крыльев в тростнике и их стремительного скольжения над полями.
Франк давно уже отверг утверждение, что глаза – это зеркало души: он видел слишком много честнейших глаз заключенных, которые изливали потоки лжи. Кроме того, само выражение было странным. Зеркало души? Логически это означало, что, глядя в глаза другому, человек видит свою собственную душу. Возможно.
На свете много загадок, мой юный друг <…>
Конечно. Но общее правило, которого я придерживаюсь, когда речь идёт о человеческой психике, гласит, что возможно всё что можно себе представить. Плюс ещё кое что, что невозможно себе представить.
Хорошее начало - верная примета. Там, где везет с самого начала, будет везти до конца.
— Твой мозг с горошину не может даже вообразить себе, какую драгоценность ты носила с собой!
— Зато мой мозг с горошину прекрасно понимает, что ты ведешь себя как придурок, который впервые надел водолазный костюм.
Люди все-таки слишком утомительны — обращаешь внимание на одного и оказываешься окруженным целой толпой тех, кто от тебя чего-то хочет.
В однообразно тихом и плавном течении жизни таятся великие прелести.
Отдых – это тоже часть работы.
Чернота цельна, даже если кипит ужасом. Свет же многолик. Ночь страшна запахами и летучими неуловимыми звуками. Измерения в ночи распадаются, всё становится преувеличением — шипы более колючими, листья — острее. Но ужас дня может быть намного хуже.
Жизнь несправедлива, как любила повторять моя мама. Весь мир погряз в несправедливости, разочарованиях и нечестности. Кажется, именно этого мы и хотим. Люди пытались воссоздать равенство и справедливость, социализм и тому подобное, но ничего не вышло. Это никому не было интересно. Люди хотят мечтать, им не нужно равенства, им всем нужны сказки. Мы любим жестокий мир. На каждого ребенка, который слышал о Марксе, приходится тысяча, а может, и десять тысяч тех, кто слышал о дебильной Пэрис Хилтон.
мечты хрупкие, как стекло, а когда они разбиваются, ранят больнее всего.
Верность — редкий и дорогой дар. Впрочем, ее можно продать... не купить — только продать.
— А ты не рядом с ним, чтобы прикрыть его спину. Ему, должно быть, больно. Но именно здесь ему лучше всего. Это мир Кейро - без дружбы, без любви. И тебе, Узник, тут тоже самое место.
Очень трудно проникнуть в человеческие чувства, а в нежном женском сердце они вспыхивают и исчезают с быстротой молнии.
- А хочешь, я ему копыто в глотку затолкаю? - приоткрыв один глаз, поинтересовался Счастливчик.
- Кому именно? - мрачно спросила я.
- А, ну если ты так ставишь вопрос, тогда копыто кентавра в глотку гоблина. Забавно получится.
Укоризненно посмотрела на кровожадного котяру.
- Понял, сплю, - отозвался Счастливчик.