– У меня – лучше, – улыбнулся Роутег. А после медленно наклонился и, прикасаясь к моим губам, прошептал: – Гораздо лучше, чем я когда-либо мог мечтать, – моя женщина любит меня. Без привязки, зова крови и притяжения, свойственного истинной паре. Любит настолько сильно, что готова была страдать всю жизнь, только бы я был счастлив. Моя маленькая Апони, нельзя же так.
- Что?! - возмутилась я. - "Ужасные русские"? Да мы - великая нация.
- А я и не спорю, - лукаво усмехнулся он. - Но согласись, вам хорошо удаётся... гм... учить нас плохому.
Ей всегда приходилось делать все самостоятельно, но это хорошо, ведь если хочешь сделать как надо — сделай сам.
Правду можно донести по-разному.
– Вся наша жизнь – торопливое движение в сторону могилы. Никогда не сожалейте из-за спешки, ведь каждый сбереженный миг бесценен.
- Премию выпишу, - зловеще, словно собираясь прирезать меня без анестезии, пообещала начмед. С козырей пошла. Дурной знак.
Отец говорил мне: отношения с женщиной можно выяснять где угодно, но только не в постели.
...ничто так не раздражает других, как милая улыбка в ответ на яростные крики и обвинения.
— Так скажи мне, Алоса, что тебе пришлось делать, чтобы заслужить любовь отца?
— Как обычно. Врать. Красть. Убивать.
"Людка знала Ленинград досконально, удивительно знала: отец изрисовал его вдоль и поперек, и дочь таскал всюду с собой, с самого малого ее детства. Она знала норные проходные дворы, что, как обручи, насаживались один на другой, арка за аркой, заканчиваясь глухим каменным мешком… откуда дверь какой-нибудь дворницкой вела в сквозную щель, из которой — нырок наружу — и ты оказывался в следующей анфиладе замшелых и темных дворов-колодцев; туда даже в ясный день не заглядывало солнце, а выходя из дому, невозможно было определить — что за погода сегодня.
Людка уверяла, что революция победила потому, что большевики знали все проходные дворы как свои пять пальцев.
Она показывала сохранившиеся в некоторых дворах изумрудные от мха поленницы сырых дров, которыми топили когда-то печи и камины; приводила мальчиков на деревенского вида задворки, где росли душистые сирень и черемуха, и от этих запахов сшибало с ног; а однажды везла их долго на трамвае, посмотреть «аутентичную», заодно и слово выучили, булыжную мостовую, не тронутую со времен Пушкина" (с.)
Стретмор приборкав бажання підскочити й нагримати на неї. Він знав багато про мистецтво ведення переговорів: сильна позиція завжди в того, хто сидить.
... меня никто не ругал и не пытался вогнать мудрость в голову мальчишки через задницу...
История лукава. Она умеет строить глазки так, что вокруг собирается толпа. О многих успели позабыть, кое-кто и вовсе перебрался в другую историю, но едва наша краля хлоп-хлоп ресницами – вот они, как на подбор. Никогда не знаешь заранее, кто выскочит через миг, бесом из табакерки. Надо быть наготове, иначе история ударит с фланга, возьмет в клещи – хочешь, не хочешь, а как порядочный сударь, обязан жениться. Или хотя бы выслушать до конца.
— Знаешь, теперь я уверен, что страсть слишком гибельная эмоция, — внезапно сорвалось с его уст печальное. — Тем более невзаимная. Она иссушает, убивает душу. Делает человека несчастным и больным в своей зависимости. Это как беспощадное пламя страшного лесного пожара, которое оставляет после себя лишь черное выжженное пепелище. А потом страсть все равно умирает. И забирает с собой большую часть твоего сердца.
Таким образом, в индийской метафизике — «душа» божественна по своей природе, не сотворена (не создана), обладает качеством «вечности», но божественность души (или ее высшее «Я») скрыта за оболочками и занавесью психики, ума, эго (которые сами по себе, разумеется, «тварные»). Такой подход к «загадке» происхождения души называется «манифестационным» — то есть душа, ее скрытый Центр, является не «творением» или «созданием» Бога, а сложным «проявлением» («манифестацией») Его собственной природы (при этом Бог остается одновременно полностью трансцендентным миру, но в некоторых своих «аспектах» — имманентным ему). В практической жизни, тем более в наш период, присутствие высшего «Я» (Атмана) в человеческой душе крайне затемнено дополнительно негативными воздействиями на его психику всего современного мира с его абсурдом и всеми мыслимыми извращениями.Третье фундаментальное положение: «Я думаю, самая главная, самая коренная потребность русского народа — есть потребность страдания, всегдашнего и неутолимого, везде и во всем». Если перевести эту «потребность» из разряда «социально-психологических» в чисто метафизическую сферу, с которой она тоже несомненно связана, то выводы, особенно в плане того, что стоит за этой «потребностью», будут поразительны, и могут привести нас к «раскрытию» русской метафизической идеи. С этим положением, несомненно, связана также и следующая мысль Достоевского о русском народе: «Жажда правды, но не утоленная» — когда он говорит о таком нашем качестве, как духовное беспокойство, духовная тревога.
«– .... Дети, они такие же, как взрослые. Разве их поймешь?»
Надежда - рыбка скользкая, трудно долго удерживать ее в руках.
If there's a hell, it's full of people locked in coffins, alone with their thoughts and memories.
... не бывает одинаковых семей и одинаковых разводов. Каждый развод – это либо избавление, либо боль. Каждая семья – это тяжёлый крест или великое счастье. И выбираешь только ты!
Старые привычки долго умирают
Я никого ни за что не сужу. В конце концов, мы не всегда отдаем себе отчет в том, к кому и почему привязываемся.
Некогда развод считался стигмой. Теперь стыдно остаться, когда можешь уйти.
Американцев всегда больше волнует ситуация в их собственной стране, Европа где-то далеко, куда важней то, что в соседнем штате или городе. Но Карибский кризис показал, что теперь ничего не бывает далеко, любая проблема Европы из-за новых средств вооружения совсем близко.
Потому что если Бог действительно существует и он просто смотрел и ничего не предпринимал, пока Уильям делал то, что делал, от этого становится жутко до охренения. Так что, наверное, лучше не верить в него вообще.
Но эльф ни спорить, ни ругаться не стал, протиснулся в дверку, сел на траву и уставился на пальчики Илли, двигающиеся вокруг листочка гладящими движениями, однако даже на миг не прикасаясь к нему. В воздухе распространялся нежный аромат, и листок буквально на глазах расправлялся, выворачивая клейкие резные края