«Мы начинаем жизнь твёрдыми и жёсткими, как стеклянные шарики».
Ночью чаща была страшна. Темные стволы превращались в чудовищ, ветки — в длинные руки, а за каждым кустом кто-то прятался. Но мне не о чем переживать. Пока ты дружишь с ней, она будет защитницей, но если на землю ступит чужак, раздавит ботинком хоть один василек, чаща безжалостно поглотит его. Не останется ни часов, ни…
Мне не нужно разнообразие лиц, мне нужен покой который можно обрести только в монотонных действиях — просыпаешься, гуляешь, работаешь, ешь, идешь спать. Вот и все. В этом однообразии и есть мир, так зачем же его нарушать, ища какие-то приключения, которые могут разрушить то, что было построено с таким трудом и любовью?…
Каждая ночь была полем битвы со страхами. Ложась в кровать, я надеялась быстрее уснуть, однако это редко получалось. Вчера ворочалась пару часов, затем наконец‑то забылась, но покоя во сне не нашла — приснилось, что кто‑то ломится ко мне в комнату. Был ли этот сон вещим? С каждым днём всё труднее разобрать, что произойдёт на самом деле, а что всего лишь творение переживаний
— Немцы будут рвать на левом фланге. Где-нибудь прорвут и выйдут на ваш батальон. Ваша задача — держаться, пока мы не приведем себя в порядок.
Он говорил спокойно, а у меня по спине бегали мурашки. Как я займу такой участок? Ведь это почти пять километров фронта, а у меня всего пятьсот бойцов.
— Товарищ генерал, как же я удержу такой фронт?
— Э, к чему же мы с вами столько толковали? Вы и не пытайтесь все удерживать. Не создавайте сплошную оборону. Займите лишь узлы... Промежутки пусть вас не беспокоят. Каждая рота должна быть готова вести бой в окружении. А управление…
Он выжидающе посмотрел на меня.
— Управление — уяснение задачи, — сказал я.
— Вы должны, товарищ Момыш-Улы, продержаться четыре дня.
Он по пальцам перечислил эти дни:
— Шестнадцатое. Первые сутки. Они будут для вас легкими. Семнадцатое. Уже придется вам тяжеловато. Восемнадцатое. Вы останетесь в окружении. Девятнадцатое… — Он помедлил, не дал никакой характеристики этому дню. — Да, и девятнадцатое. Надо, товарищ Момыш-Улы, удержаться до двадцатого.
Он не спросил: «Вы меня поняли?», но я понял, все понял. Наверное, он это прочел в моем взгляде.
— Вам, товарищ Момыш-Улы, вашему батальону, будет тяжело. Очень тяжело.
Панфилов прислушался к глуховатому грохоту пушек, повернул лицо в ту сторону. Потом, вновь взглянув на меня, вдруг подмигнул.
— Грома у них еще много, — произнес он, — но где же молниеносность? Где, товарищ Момыш-Улы? Ее отняла у Гитлера, ее сломала наша армия, и мы с вами в том числе. Мы, товарищ Момыш-Улы, выиграли и выигрываем время.
Альберта она видела уже четырежды, и это было на четыре раза больше, чем ей бы хотелось.
Для Маши было загадкой, блажит ли предприниматель-меценат по привычке, чтобы не терять сноровки, или действительно утратил вменяемость. Временами в глазах его загорался нехороший бесноватый огонь. Но это могли быть отблески сожаления об утраченных возможностях.
Он умел создать себе репутацию значительного человека в глазах людей ничтожных, и человека ничтожного – в глазах людей значительных. Эта несколько парадоксальная стратегия провела его, точно рыбу-лоцмана, мимо водоворотов сумы и тюрьмы и позволила не нажить крупных врагов.
– Я как-то раз видела карикатуры, где люди изображались в виде кругов с выемками сложной формы. Сразу было видно, какие из них могут образовывать пары, а у каких разъемы не совпадают. Я поняла, что и с животными это работает. В каждом человеке есть выемка под существо, которое ему идеально подходит. У кого-то под собаку. Встречает менеджер по продаже сотовой связи на улице какую-нибудь мальтийскую болонку и сразу понимает, что она у него в душе уместится как родная. Или возьми кошатников, которые обожают этих, как их… ориентальных котов. Ты видела ориенталов? Они же страшные, Маша! Ноги мускулистые, задница толстая, нос горбатый… Гибрид кенгуру, Мерилин Монро и грузинского князя. Как их можно полюбить? А просто у кого-то под их носы и задницы как раз выемка.
– Ты моя жилетка, в которую я всегда могу поплакать! – доверчиво говорила Татьяна.
Маша уже давно ощущала себя не жилеткой, а эмалированным тазиком, в который собеседницу тошнило непереваренными эмоциями.
Маша начала задаваться вопросом, кто более бесчувственен: тот, кто не замолкает, несмотря на просьбы, или тот, кто слишком слаб, чтобы выдержать чужие горести в таком объеме.
Когда одна женщина готова слушать, а вторая – рассказывать, это может заложить исключительно прочный фундамент отношений.
Когда пристально вглядываешься в нечто, помеченное ярлыком, предмет твоего интереса всегда оказывается несколько сложнее.
Тамара Михайловна напоминала ей кусок янтаря: снаружи желтая, как воск, окаменевшая миллионы лет назад смола, а внутри непременно какая-нибудь тварь неприятного вида, даром что засохшая.
Жители деревни, определенно, были верующими. Существовали они в том своеобразном изводе православия, где сквозь религиозность глубоко пускают корни дичайшие суеверия, не выкорчевываемые никаким просвещением.
Бояться надо не людей, а Бога, не смерти тела, а гибели души...
...большинство владельцев домашних кошек, скорее всего, не знают, что их маленький пушистик просто ими манипулирует – кошки научились мяукать на той же частоте, на какой плачут младенцы, у людей тает сердце, и они исполняют все кошачьи прихоти.
Мораль определяется конечным результатом.
Характер не спрячешь, и мужчины чувствуют сильных и волевых женщин на каком-то темном первобытном уровне. Их можно обмануть почти во всем, но не в этом. Как ни старается дама с характером прикинуться мягкой и беспомощной кошечкой, сильные мужчины станут обходить ее стороной.
Как в бой идти, так народ, а как читать или сериал смотреть, так сразу массы.
– ты вот живёшь и не веришь в депрессию, а она в тебя верит: приходит, обнимает и шепчет на ухо, что теперь вы всегда будете вместе, до самой смерти.
Если у вас в государстве беспорядки, проверьте, чем заняты соседние страны. И можете быть уверены, они в стороне не останутся.
Жертве, которую часто хвалят за страдание, выгодно оставаться жертвой.