— Но если уж женщина решила устроить охоту на короля, прикинувшись принцессой, то нужно отыгрывать партию до конца, а не расслабленно растекаться на диване, с кислой миной фиксируя очередной набранный килограмм.
— Стиль — это отражение твоего внутреннего мира. Встречают по одежке
Мама Ларссон и госпожа Наседка сидели на мягких подушках и мирно беседовали на хозяйственные темы. Госпожа Наседка учила маму Ларссон, как нести яйца, потому что именно куры умеют это делать лучше всех. А мама Ларссон учила госпожу Наседку, как приобрести себе шубку на зиму, потому что именно это знают лучше всех лисицы.
— Ну почему все звери в одном лесу не могут быть друзьями! — глубоко вздохнул Людвиг Четырнадцатый.
— Тоже мне философ! — сказал папа Ларссон. — Подрастешь — поймешь.
За кустом был лисий хвост, и этот хвост принадлежал Лабану.
И он видел, как Людвиг Четырнадцатый играл с цыпленком в прятки!
Его огромные темно-коричневые глаза, похожие на пятаки, еще больше расширились.
— Нет, мне надо заказать очки, — сказал Лабан сам себе и заморгал. — Бедный папа! Бедный наш прадедушка!
Я не оправдываюсь и не убеждаю Маргариту в своём равнодушии — чем больше пытаешься доказать что-то, тем меньше тебе будут верить.
— Фу, какой ужасный вечер, — простонал Максимилиан. — На этот раз лис сбежал. Но в следующий раз я ему покажу, как пекут пироги.
При этих словах Людвиг Четырнадцатый вспомнил, до чего он голоден.
— А ты умеешь печь пироги? — спросил он не совсем кстати. И тут же прикусил язык.
И тут Людвиг Четырнадцатый наконец понял, куда он угодил.
КУРЯТНИК!
Он поискал глазами Тутту Карлссон и увидел, что она спряталась за большим ведром.
— Ты соврала мне, — сказал он и зазаикался по-настоящему: — Ты ку-ку-ку-курица!
— Нет, я не ку-ку-курица, я всего лишь цып-цып-цыпленок, — сказала она. — Это ты обманул меня. Это ты хитрый лис.
— Нет, — возразил Людвиг Четырнадцатый. — Я лис, но я не хитрый.
«Желтая птичка, которая не умеет хорошо летать и которая живет у людей, — размышлял он. — Не может быть, чтобы это была…»
— Ты же, конечно, не курица? — спросил он в ужасе.
— Да нет, — пропищала Тутта. — Я еще не курица. А ты что за птица?
— Если время от времени хоть немного не сходить с ума, на что тогда надеяться?
он напустил на себя серьезный вид и принялся изучать табличку на столе с надписью «Не курить», а затем ту, что висела у окна: «Просим уважаемых гостей воздержаться от звонков по мобильному телефону». Гарольду даже стало любопытно, что же здесь такое творилось, если владельцы сочли необходимым запретить столько всего разом.
— Папа, папа, Людвиг Четырнадцатый обманул меня! — закричал Лабан. — Он обманул…
— Очень хорошо! — прервал его папа Ларссон. — Мой младшенький обманул самого Лабана, самого хитрого лисенка в лесу! Недурно!
...
Папа Ларссон долго сидел в кресле, переделанном из детской коляски.
— Во всяком случае, Людвиг не такой уж дурак, — бормотал он. — Но обманывать своих собственных братьев и сестер ради чужих?..
Гарольд вдруг подумал о том, сколько всего в жизни он упустил зря. Милые улыбки, дружеские угощения порцией пива, люди и люди без числа — на стоянке у пивоварни, просто на улице — на которых он даже не взглянул. Бывшие соседи, новые адреса которых он не удосужился сохранить. Хуже того, сын, не желающий с ним разговаривать, и жена, чьих надежд он не оправдал.
— Нужно верить. Я так считаю. Медицина и всякие лекарства тут ни при чем. Просто нужно верить, что человеку полегчает. Человеческий разум на такое способен, что и представить невозможно. В общем, если у вас есть вера, для вас нет ничего невозможного.
Ему вдруг подумалось, что Морин, а не он разговаривает с Дэвидом и пересказывает ему все семейные новости. Морин и раньше писала сыну от имени их обоих и подписывалась за Гарольда («Папа») на поздравительных открытках. И опять же Морин подыскала дом престарелых для отца Гарольда. Сам собой напрашивался вывод, — это пришло ему в голову, когда он нажимал кнопку перехода-«пеликана» — не она ли, в сущности, и есть сам Гарольд.
«Кто же тогда я?»
Просто мы себе не лжем. Мужчины без женщин не выживут. Женщины без мужчин — вполне.
Когда любишь, не будешь ломать крылья любимому человеку.
женщину или любят, или она ступенька. По-другому никак.
В жизни часто случаются неприятности. Если из-за каждой переживать, никаких нервов не хватит!
Женщины вообще воевать не любят...Мы же матери, нам нужно дочерей растить, а не это вот все. Война — это мужская игра. Не понимаю сути: родить ребёнка, вырастить, выучить — а потом пожертвовать им как пешкой. Столько сил и любви, а для чего? Все в пустоту.
И если в одном месте меня посылают, значит, в другом меня уже заждались.
Исповедь нигерийца длилась двадцать минут. В ней было все. И великое спокойствие саванны, и беспокойное кипение жизни джунглей, и несчастное, нищее, но очень гордое племя, теснимое со всех сторон апельсиновыми рощами.
— Ду ю спик инглиш? — непринужденно поинтересовался Файнберг с чудовищным акцентом раннего советского происхождения, доказывая, что выучить язык туманного Альбиона по книжкам можно. Но разговаривать на нем после этого под силу только смелым людям. Впрочем, трусом профессор не был.
Зависть – очень неприятное и изматывающее чувство...
Если ты мечтаешь о чем-то всю жизнь, то непременно это случится. Но не так, как нужно. И не в то время. И не с тобой.