– Один ведь жилы рвёшь. И на рыбалке, и на охоте, и по хозяйству. И как только успеваешь?
– Так встаю раньше, – рассмеялся парень.
– Миша, не зли меня, – насупившись, буркнул контрразведчик. – Будь это японец или британец, и слова бы не сказал. Но он пруссак.
– И чего? Помер Максим, да и хрен с ним, – отмахнулся Мишка. – А то мало народу по тайге за просто так пропадает.
Холодно. Слишком холодно. Не на улице, а между нами.
Жизнь тоже коротка, но что же делает ее короткой? То, что мы знаем, что она коротка. Разве бродячие кошки знают, что жизнь коротка? Разве знает об этом птица? Бабочка? Они считают ее вечной. Никто им этого не сказал. Зачем же нам сказали об этом?
— Странная вещь — физическое превосходство. Это самое примитивное, что есть на свете. Оно не имеет ничего общего со смелостью или мужеством.
— Забудь это. Смотри — кошка на окне. И птица, которая поет, ни о чем не подозревая! Будущая жертва веселится!
— Она никогда не сцапает ее. Птицу надежно защищает клетка.
Элен рассмеялась.
— Защищает клетка! — повторила она. — Кому же нужна безопасность в клетке!
Страх перед неизвестным — это одно; совсем другое, когда он принимает осязаемую форму. Ощущение страха вообще можно победить выдержкой или какой-нибудь уловкой. Но если видишь то, что тебе грозит, тут плохо помогают и навыки, и психологические ухищрения.
Воспоминание — это всегда еще и сожаление о хорошем, что отняло у нас время, и о плохом, что не удалось исправить.
Но во время бегства и опасности, в отчаянии, как раз и начинаешь верить в чудо: иначе нельзя выжить…
А память наша вообще лжет, давая возможность выжить, — старается смягчить невыносимое, покрывая его налетом забвения.
Судьба спускает дураку только до поры до времени. Затем следует предупреждение. Тому, кто не внемлет, она наносит удар.
— Но разве каждый не хочет удержать то, что удержать невозможно?
— Ощущение опасности всегда обостряет восприятие жизни. Но только до тех пор, пока опасность лишь маячит где-то на горизонте.
– Вы, Владимир Алексеевич, за мной словно от всех правил прячетесь, – не сумел промолчать удивлённый до полного офигения Мишка.
– А ты думаешь, чего я стараюсь с тобой на дружеской ноге держаться? – устало улыбнулся офицер. – Это ведь часть работы моей. С любым человеком общий язык найти.
С одной стороны, лезть в приготовленную по всем правилам ловушку – это самоубийство. А с другой – сходить туда и навести шороху, заодно пришибив пару умников, было бы весьма кошерно.
«-Можно подумать, что у тебя, как у Кощея, душа - в яйцах...» :))))
– Ну, молитва дело добровольное, – проворчал Мишка, перефразировав поговорку из собственной юности.
– Это ты к чему? – не понял полковник.
– К тому, что ежели властям охота, чтобы в них плевали, так это их дело.
Вы уж не обессудьте, но мне мои близкие важнее, чем все иностранные государства, вместе взятые. А на скандалы мне плевать с высокой колокольни. Чиновники войну на бумаге видят. А мы тут своими глазами. Если надо, могу вас на кладбище сводить.
– А вообще, Михаил, давай с тобой так договоримся. Как только у тебя очередная идея появится, сначала со мной её обсуди. А то ты таким макаром такого напридумываешь, что чертям тошно станет. Нам только международного скандала тут не хватает.
– Защита отечества, Владимир Алексеевич, границ не имеет, – решившись, заявил Мишка
– Мишаня, ты больше никогда посуду не трогай. Если надо, просто в сторону сдвинь. Увидит кто, что ты сам в доме прибираешься, позору не оберусь. На что тогда баба в доме нужна, ежели мужик сам прибирается?
– А если жена занята или, не дай бог, приболела? – осторожно уточнил Мишка. – Что ж тогда, грязью зарасти?
– То другой вопрос, – упрямо качнула Настя головой.
– Запомни, Настюша, в каждой избушке свои погремушки, – вздохнул Мишка, обнимая её. – Это я к тому, что в каждом доме свои правила.
– Вечно ты всё поперёк делаешь, – махнула рукой Глафира. – И ведь получается.
– Запомни, мама Глаша, – повернулся к ней Мишка. – В нашей семье всегда будут только наши правила. Надо будет, и её, и тебя выпорю. Но только за дело. А просто так ни сам, ни кому другому не дам обидеть. Мои бабы. Хочу люблю, хочу наказываю. Ясно?
– Что, тятя, и тебя баба Глаша ругает? – вдруг сочувственно поинтересовалась Танюшка.
– Так ведь за дело, – рассмеялся Мишка, прижимая её к себе.
– Вот и не лезь в бабьи дела. А то взял манеру баб учить, как детей рожать, – выдала девчушка, явно повторяя чьи-то слова и прижимаясь к его груди.
с бандитов он снял почти полторы сотни серебряных монет, пару мешочков с золотым песком и кучу ножей разного качества.
– Ну, патроны отбил, – буркнул себе под нос парень, выпрямляясь.
– Шли по шерсть, а вернулись стрижеными, – проворчал атаман, крестясь.
– Мама Глаша, я понимаю, что женское любопытство страшнее голодного медведя, но совесть-то иметь надо. Сказано тебе было дома сидеть? Было?
– Ну, было, – потупившись, кивнул женщина.
– А ты где?
– Так стреляли, Мишенька.
– Хочешь всю банду взять? – моментально сообразил казак.
– А чего с ними цацкаться? – пожал Мишка плечами. – Чем больше сейчас уничтожим, тем проще потом казакам воевать будет.
– Ох и не любишь ты их, – качнул атаман головой. – Добро. Действуй. Только осторожнее там. Голову береги.
– Это само собой. Я в неё ем, – отшутился парень