– Когда оказываешься в какой-нибудь кошмарной ситуации, единственное, что помогает держаться, – это думать о чем-нибудь обычном или смотреть на него. И вообще, в обыденных вещах есть своя неоценимая прелесть.
– Так ли уж велика разница между мыслью об убийстве и самим убийством?
– Очень велика! – воскликнул Питер Лорд.
– Вы думаете, что она существует, эта разница?
– Безусловно! Мысль об убийстве никому не причиняет вреда. У некоторых людей превратные представления о подобных вещах: они полагают, что обдумывать убийство и подготавливать его – одно и то же. Это в корне неверно. Если вы, так сказать, «вынашиваете» убийство достаточно долго, то в один прекрасный день вы неожиданно выходите из этого мрака на свет и начинаете понимать, что все ваши планы, в сущности, совершенно нелепы!
– Вы, вероятно, очень доверчивый человек. Неужели вы не понимаете, что мне ничего не стоит вас обмануть?
– Это не имеет значения, – спокойно сказал Пуаро.
Она была озадачена.
– Не имеет значения?
– Нет. Ибо ложь, мадемуазель, тому, кто умеет слушать, говорит не меньше, чем правда. А иногда даже больше!
– Ну почему так происходит? – В голосе Родди прозвучали горечь и гнев. – Ни с того ни с сего на тебя вдруг такое обрушивается… То, чего ты просто не мог представить!
– Увы, такова жизнь! – изрек Пуаро. – Она не позволяет нам устраиваться так, как нам удобно. Она не позволяет нам укрыться от эмоций и подчиняться исключительно разуму, а не сердцу! Мы не можем приказать себе: «Я буду чувствовать то-то и то-то, и не больше». Жизнь, мистер Уэлман, отнюдь не всегда логична!
– Похоже на то… – тихо согласился Родерик Уэлман.
– Ваша правда: мужчины страшно боятся сталкиваться с болезнью. Женщины – вот кто наши ангелы-хранители.
– Тот, кому однажды удалось безнаказанно совершить убийство, ни в коем случае не остановится перед вторым!
– Любовь может довести до крайней точки, она может сломать человека. Она может превратить ничтожество в отличного парня и, наоборот, достойного, сильного человека сделать подонком.
– Я всякого навидалась в жизни, уж поверь. Сколько людей на моей памяти умирали в полной уверенности, что их дорогой сынок или дорогая дочка выполнят их последнюю волю. Куда там! В девяти случаях из десяти дорогой сынок или дорогая дочка находили вполне веские основания, чтобы не уважить желание покойного. Такова уж человеческая натура: никому неохота делиться своими денежками, если закон не заставляет.
– Ведь человеческое лицо не что иное, как маска, – пояснил доктор Лорд.
– А под ней?
– А под ней просто мужчина или женщина.
– Среди женщин всегда найдутся такие, которые будут тебя недолюбливать. Всякие завистливые ведьмы, которые пережить не смогут, что ты такая красивая!
– По-моему, зависть – ужасная вещь, – сказала Мэри.
– Может быть… и тем не менее она существует.
– Человек наделен тягой к жизни. Это на уровне инстинкта. Человек живет вовсе не потому, что у него есть какие-то разумные стимулы. Сплошь и рядом люди, которым, по нашему мнению, «лучше бы умереть», не хотят умирать. Те же, у кого вроде бы есть все, ради чего стоит жить, подчас не могут преодолеть недуг – у них нет сил бороться за жизнь.
– Ну-ну, я вас слушаю.
– Собственно, я все сказал. Вы из тех, кто хочет жить, что бы вы там ни говорили! И если ваше тело хочет жить, не обременяйте свой мозг всякими мрачными помыслами.
– Тетя Лора, скажи мне, только честно, всегда ли любовь – это счастье?
Лицо миссис Уэлман помрачнело.
– В том смысле, какой имеешь в виду ты, Элинор, возможно, и нет… Сильное чувство к другому человеку всегда приносит больше печали, чем радости. Но все равно, Элинор, это нужно испытать. Тот, кто никогда по-настоящему не любил, считай, по-настоящему и не жил…
— Ошибки — часть жизни, — ответила фея на мой вопрос.
Королевский парк был огромен, ухожен и населен всеми видами городской фауны: от влюблённых парочек до чиновников среднего звена, гуляющих с детьми и одновременно мысленно убивающих начальство.
– А еще этот ваш глупый смех, над ним надо будет поработать. Если вам смешно, вполне достаточно спокойно улыбнуться. Лорд Честерфилд пишет, что по достижении им совершеннолетия никто не слышал, как он смеется. Но вы вряд ли читали «Письма лорда Честерфилда к сыну»?
…Разумеется, не читал. Бертрам Вустер не читает чужих писем. Если бы я служил на почте, то не читал бы даже почтовые открытки.
– Вот так-то, Планк, – сказал я. – Любому мыслящему человеку ясно, что у вас галлюцинации, вероятно, следствие солнечного удара, который вы перенесли, отравляя существование туземцам Экваториальной Африки. На вашем месте я бы прямиком направился к доктору Э. Дж. Мергэтройду и попросил бы у него какое-нибудь лекарство, пока болезнь не зашла слишком далеко. А то, чего доброго, она распространится по всему организму, и вы будете глупо выглядеть, если нам придется закопать вас еще до захода солнца.
Ванесса открыла роман «По царскому велению», и я, услышав, как она фыркнула, понял, что сейчас она разнесет его в пух и прах. У нее была врожденная склонность к литературной критике.
– Барахло, – заявила она. – Вам пора бы уже приступить к более серьезному чтению. Я не надеюсь, что вы сразу же приметесь за Тургенева и Достоевского. – Она назвала, видимо, каких-то знакомых ей по Лондону русских эмигрантов, которые между делом еще и пописывали романы. – Есть много хороших книг, более легких для восприятия и в то же время познавательных.
... кошка, подняв хвост, подошла и потерлась мордочкой о мою ногу, давая понять, что признала в Бертраме Вустере родственную душу и свойского парня.
Кошачья интуиция ее не подвела. Еще в детстве я наизусть выучил один стишок, – не знаю, кто его автор, наверное, Шекспир, – он звучит следующим образом:
У моей любимой киски шерстка мягкая, как шелк.
Не тяни ее за хвост, не получишь лапой в нос.
И всю свою жизнь я следовал этому принципу. Спросите любую мою знакомую кошку как я отношусь к кошачьему племени, и вам скажут, что я по-настоящему добрый малый и мне можно довериться без всякого опасения. А те, кто знает меня ближе, например, кот тети Далии, Огастус, еще добавят, что я ловко умею почесать за ушком.
В этом и было счастье,...Не в великих событиях и громких подвигах. Не в богатстве и славе. А вот в этих тихих вечерах у камина. В чашке чая, разделённой с любимым человеком. В знакомых улицах, по которым идёшь домой. В лицах людей, которые рады тебя видеть.
всё в жизни происходит не просто так. Что есть какой-то замысел, который мы не видим, пока находимся внутри событий. И только потом, оглядываясь назад, понимаем, что каждый шаг вёл нас именно туда, где мы должны были оказаться.
Любовь — это страшно,...Всегда страшно. Потому что есть что терять. Когда мой Вернер был жив, я каждый день боялась, что он не вернётся с торгов, что его убьют на дороге, что случится что-то страшное. И знаешь что? В конце концов случилось. Он не вернулся.
— Но я ни о чём не жалею, — сказала она тихо. — Ни об одном дне, прожитом с ним. Ни об одном страхе, который пережила. Потому что это была жизнь. Настоящая. Не пустое существование, а жизнь.
— Знаешь, что страшнее любви?...
— Прожить всю жизнь, так и не рискнув...
«Он говорил спокойно, даже ласково. Признак, по которому в девяти случаях из десяти можно уверенно определить выдающуюся сволочь. Настоящую мразь...»
У меня всегда есть дома что-то сладкое, иначе жизнь кажется скучной и тоскливой. Я не представляю, как некоторые люди могут пить пустой чай. Этак и с ума сойти недолго: и без того вокруг сплошной стресс, а тут ещё чай пустой!
Прррогоню все трревоги твои далеко,
улетят, не воррротятся вновь,
есть прримета такая – уснётся легко,
если рядом с тобою любовь.
Сны свои не гони, страхи я не пущу,
я не дам им вернуться опять.
Есть примета такая – на сердце легко,
если есть кому страхи прогнать.
Чёрной шкуркой я страхи твои обману,
подкрадусь, нападу, их развею как дым,
есть примета такая – всё будет легко,
если кошка признает своим!
Страх распространяется быстрее чумы, а подозрительность заразительнее любой болезни.