Дела идут превосходнo, но совершенно не в ту сторону, куда мне нужно!
Чаепитие у твоего отца было, конечно, насыщенным, но в основном эмоциями.
какая разница, кто с кем спит! Лишь бы высыпались!
Да-да,ты не первый, кто говорит о моей харизме таким тоном, словно подбирает слова для похоронной речи,
– Знаешь, Скай, мы с тобой знакомы всего ничего, но мне уже порой кажется, что я готов тебя придушить, - вдруг признался дракон.
– Tолько порой? – Я изогнула бровь.
– Да. В остальные моменты я в этом желании абсолютно уверен,
Не язви, пожалуйста, я пытаюсь извиниться, - теряя терпение, прорычал Стоксон.
— Не пытайся собирать звуки в слова, у тебя это выходит отвратительно
«Совесть-то поимей, Скай! – смеялись глаза Стилета. – Сажать убеленного сединами архимага при всех в лужу».
Хотелось в ответ развести руками. А что? Он сам виноват! Первый начал! Tак что теперь вот сидит там, цветет, пахнет и фотосинтезирует.
положительный ответ всегда краткий. Многословность же придумана людьми, что бы произнести «нет».
каждая приличная диета должна заканчиваться вкусной котлетой. В моем случае – колбасой!
«Стоит лишь разок оказаться в собственном гробу – и сразу смотришь на жизнь под другим углом»
...молодые аристократы покивали, и было видно, что каждый думает о своей печали. И если их печаль лежала в плоскости проблем отцов и детей, то моя заключалась в том, как бы потратить кучу денег, чтобы заработать две кучи.
Пойманное у СИЗО такси довезло меня до ворот Императорского Государственного Университета. Я вышел из машины и потянулся. Хотелось есть, спать и набить кому-нибудь морду.
Я поднял руку, чтобы потереть уставшие глаза, и подумал о том, что у России-матушки две проблемы в любом из миров. И если с дорогами еще можно что-то сделать, то с хитровыделанными упырями не все так просто.
Я медленно прохаживал по арене, заложив руки в карманы, и рассматривал толпу. Толпа рассматривала меня. И мы не знали, как друг с другом взаимодействовать. Это как когда ты пишешь в налоговую, потому что честно хочешь отдать свои кровные любимому государству, а в ответ тебе приходит огромное письмо на трех листах, в котором есть куча оборотов и ссылок на какие-то там документы, но ровным счетом ничего по сути вопроса. Вроде и пообщались, а вроде бы и нет.
Я кинул взгляд на часы. Два ночи — самое время для принятия эпохальных идиотских решений. Съездить к бывшей, сходить в магазин за хлебушком, стрельнуть сигаретку у гопоты, поменять вентиль в кране — все, что может разбавить скучные, серые будни, должно начинаться в два ночи. Желательно с пивом в руках.
Пива не было, была водка, последний кусочек сала на черном хлебушке, шикарный бар и агрессивное желание вернуть себе возможность покупать билеты в бизнес-класс.
— Ладно, — согласился я, — пойдем разомнемся.
Мой дом- весь мир, с крышами из облаков, стенами из леса и постелью из трав.
Что привез он с собой? Ничего, скажут некоторые? Да, ничего, если не считать очаровательной жены, которая - как это ни покажется невероятным - сделала его самым счастливым человеком в мире! А разве для одного этого не стоит объехать вокруг света?
Она не отступится от своего выбора, не простит того, что он сделал с ней... Да и смог бы Жакрам уважать её, если бы простила? Он всегда презирал всепрощение, считая его симптомом отсутствия самоуважения.
Также она прекрасно знала, что каждый переживает потерю в своей манере. И часто эмоций нет вообще, или их до того много, что кажется, будто нет ни одной; порой, чаще в случае с тяжелобольными, переживший потерю ощущает облегчение — и отчаянно стыдится этого; в других случаях превалирует злость.
Там Лимори убедилась, что истинное горе — оно зачастую тихое, угловатое, неумелое, нелепое почти. Как и любое истинное чувство, впрочем. На её памяти, больше всех страдает порой не тот, кто толкает длинную пафосную речь о покойном, но тот, кто скажет нечто вроде: "Ну что же ты так, приятель?". И ничего больше из себя не сможет выдавить.
Несчастный ребёнок и жестокая тварь в одном флаконе — классический, повсеместно встречающийся сюжет. И замкнутый круг, ибо, чтобы перестать быть тварью, надо перестать быть и эгоистичным, зацикленным на своей боли ребёнком — а это очень, очень мало кому удаётся...
Он вновь смотрит в пол, улыбается шире. Не глазами, только ртом.
Максим улыбается, когда бесится, злится, когда ему плохо. Этому его научила политика. Улыбаться напоказ, когда фигово, — это и талант, и проклятие.
Хорошо, что в замке ремонт не нужен, иначе мы с Адамом развелись гораздо раньше отведённого контрактом срока!
Лгать нетрудно, со временем привыкаешь, даже не потеешь. Естественный процесс, как завтрак или сортир. Потом, бывает, даже не хочешь — оно само. Плата за должность.
Животными управляют эмоции — люди отличаются тем, что научились их контролировать.