… когда мы проживаем отпущенные нам дни, один за другим, и ничего не меняется, нам кажется, что каждый день подобен камешку на тропинке. Он совершенно обыкновенный, в нем нет ничего особенного. Но заслышав колотушку смерти в собственной груди, мы теряемся. Мы понимаем, что вот этот, самый обыкновенный камешек на тропинке – последний из всех, что нам суждено увидеть. И тогда он перестает казаться обыкновенным.
Странно, не правда ли? Посвятить всю жизнь определенному делу, пренебрегая другими сторонами жизни, только для того, чтобы в конце увидеть, как от твоего дела не остается ничего, а продукт твоего труда начисто забыт.
Только преодолев величайшие испытания, человечество может успешно подняться к прекрасным и недосягаемым вершинам.
«Следовать его примеру» означало отказаться от привычных взглядов и согласиться с тем, что имеет довольно расплывчатое отношение к реальности.
Нес какую-то ахинею о Платоне, вернее, о его мифе о «половинках», – дескать, все мы на небе составляем половину какого-то целого, но перед нашим рождением это целое разделяют, и обе половинки души достаются разным телам, всю жизнь тоскуя по своей потерянной части; и эта тоска и есть любовь, но любовь телесная. Точно так же существуют «зеркальные» души, которые понимают друг друга, как самих себя, ибо они и есть «отражения» друг друга «во внутреннем зеркале души». А зеркало завораживает нас не потому, что в нем мы видим себя, а потому, что, глядя в него, сами того не зная, мы видим нашего неведомого двойника, наше мистическое alter ego. С которым, в отличие от платоновских «половинок», соединиться не можем – именно потому, что зеркальны… И это рождает тоску, которая, не плотская любовь, а некое иное чувство – «мистическая тоска по двойнику»…
Есть две главные разновидности одиночества. Когда человеку нравится быть одному, одиночество - дверь, которую мы закрываем, отгораживаясь от мира. А когда мир отвергает нас, одиночество - открытая дверь, которой никто не пользуется.
Не хочу такого в мужья… кто над слабым смеется, тот перед сильным сам шею гнет. А на что мне супруг гнутый?
Я как раз думала о том, что один день может быть абсолютно беспросветным, а следующий за ним нести радость.
– Смотрю, тебе весело? Знаешь, чем для нашей семьи закончится падение правящей династии? – уточнил я, пролистывая книгу.
Один умный человек мне как-то сказал, что можно пренебрегать массажем, но тогда рано или поздно тобой заинтересуется невролог.
Веселье - Господне лекарство. Оно прописано всем.
– Подсознание таит странные вещи. Жажда власти, жестокость, неудержимое желание рвать и метать – все это наследие прошлого человеческой расы. Мы закрываем перед ним двери и не пускаем его в сознательную жизнь, но иногда… оно оказывается сильнее.
Сара поежилась:
– Да, знаю.
– Сегодня мы видим это повсюду, – продолжал Жерар, – в политике, в поведении наций. Люди забывают о гуманности, жалости, доброй воле. Иногда идеи хороши сами по себе – разумный режим, благодетельное правительство, – но они навязаны силой и держатся на жестокости и страхе. Апостолы насилия открывают двери, впуская древние дикие инстинкты, жажду жестокости ради нее самой! Человек – животное слишком хрупкое. Им руководит один основной инстинкт – инстинкт выживания. Двигаться вперед слишком быстро так же опасно, как и отставать. Чтобы выжить, человеку приходится сохранять какие-то рудименты дикости, но он никогда не должен обожествлять их!
- Мама, - голос мой другой дрогнул, но я заставила себя говорить ровно. - Ты научила меня терпеть. Спасибо. Но ты не научила меня быть счастливой. Я не хочу "сохранять лицо", если за этим лицом - сломанная, униженная женщина.
Мы, женщины, никогда не уверены ни в чем до конца. Ценим свою независимость, но рады отношениям. Чувственным, крепким и желательно равноправным. Мы противоречивы. Каждый день внутри нас идет горячая борьба любви и ненависти к себе, ревности друг к другу, заниженной самооценки и желания быть похожей на когото. Мы сильные. Но иногда нам хочется побыть слабыми. Хочется, чтобы кто-то заботился о нас. Нет, мы не можем как мужчины: секс для нас редко бывает просто сексом, почти всегда это проявление любви. А еще нам кажется, что мы уникальны, словно снежинки, но на деле все хотим одного и того же – любви. Мне бы хотелось, чтобы каждая женщина нашла свою любовь, ведь все мы достойны счастья.
Оля смотрела на него во все глаза так, как на него никто никогда не смотрел. Только она. С каким-то затаенным восторгом, верой и безоговорочной любовью. Как на бога. Этот ее взгляд когда-то давал ему силы и уверенность, что ради нее он все сможет, все вытерпит. А сейчас он просто почувствовал себя по-настоящему счастливым, впервые за долгое-долгое время.
Впору стать мужененавистницей. Последовательной суфражисткой. И заводить только котов, чтобы потом с удовольствием их кастрировать в ближайшей ветеринарной клинике…
Сегодня в газете опубликована свадебная фотография Рэя и Энн. Так странно. На нашей с Рэем фотографии он меня точно так же обнимает, и с такой же улыбкой. Это и есть, значит, любовь? Одно лицо на снимке поменять на другое? Хоть убейте, не понимаю.
Мне весьма интересно узнать, что МОЯ аннотация в МОЕЙ книге "Тени Грехов" забыла к вашей книге?! Вам не кажется, что воровать, пусть и в интернете, весьма некрасиво? И, кстати, за это еще можно получить и штраф. Денежный. Имейте совесть, придумайте сами аннотацию к своей книге!
Ты не поверишь, как быстро люди способны забыть о чьем-либо существовании.
Понедельник — самое обычное время для начала неприятностей.
Тьюринг любил бегать на длинные дистанции, а про фон Неймана шутили, что на свете очень мало мыслей, никогда не приходивших ему в голову, но идея бега на длинные расстояния (впрочем, и на короткие тоже) была среди них.
“Всё отдал бы, чтобы немедленно ткнуться мордой в колени мадам Конфетки”, — наконец мечтательно протянул он.
— У тебя ничего нет, — напомнил Ренельд. — Ну, кроме ошейника.
Бороться с неправильным опохмелом приходилось по методике начинающего Стивена Кинга — выжирать все, чтобы на утро не осталось. Методом зрелого Кинга, который перед сном выливал недопитое в раковину, Лузгин искренне восхищался. Как проявлением железной силы воли, отличающей матерого писателя от графоманствующего пацана.
Душа сама определяет собственную судьбу
Мы не можем представить себе, каково это – быть животным, не говоря уже о птице. Нам хочется навязать животным собственные эмоции, поэтому я постараюсь воздержаться от подобного антропоморфизма. Я сознательно отказываюсь от использования слова «любовь» по отношению к животным – это слишком глубокое понятие. По меньшей мере половина мозга Мамбл размером с грецкий орех представляла собой замечательный механизм для обработки увиденного и услышанного. Я не верю в то, что в ее мозгу было место для абстрактного мышления или для чувств, выходящих за пределы рудиментарных.Но – и для меня это очень важное «но» – мы с ней явно получали удовольствие от наших отношений. Сова недвусмысленно давала мне понять, что наше взаимодействие основывается не только на голоде, но и на чувстве товарищества.