В этом черно-белом мире, состоящем исключительно из победителей и побежденных, из союзников и врагов, для неё не осталось места.
Ей было прекрасно знакомо чувство вины, которым страдают работающие матери, оно не покидало ее с рождения Ханны, с того ужасного дня, когда ей пришлось оставить ее, пятидневную малышку, на попечение няни, чтобы заняться срочной работой в компании, где она тогда служила. Она быстро поняла, что в той среде, где она вращается, ее материнским переживаниям не будет места. И Сара стала, отправляясь на работу, прятать слезы под густым слоем крем-пудры. У нее разрывалось сердце, но ей не с кем было поделиться своими терзаниями. Как завидовала она тогда легкомыслию своего мужа, этому очаровательному легкомыслию, свойственному мужчинам, которые, как это ни странно, похоже, не испытывают подобных чувств. Без всяких мыслей переступают они порог своего жилища. Отправляясь утром на работу, они уносят с собой только папки с делами, тогда как на нее постоянно давит груз вины, который она повсюду таскает за собой, словно черепаха тяжелый панцирь. Сначала она пыталась бороться с этим чувством, отталкивала его, отрицала, но у нее ничего не получилось. В конце концов она отвела ему определенное место в жизни. Чувство вины стало ее верным спутником, появляясь внезапно, без приглашения. Оно – как рекламный щит в чистом поле, как бородавка на носу – ненужное, бесполезное, но реальное, и от этого никуда не денешься. С ним надо жить.
... несчастья равнодушны к цвету кожи, но сейчас он уже имел свое мнение на этот счет.
Не бывает любовь для себя только. Она вообще для себя не бывает. Вся для того, кого любишь…
На соседнем сиденье — два студента-кавказца. Разговаривают об университете, о сокурсниках, о девушках, о развлечениях. Пытаются установить контакт с девушкой, сидящей через проход наискосок. Девушка, не подскажете, сколько время. Не подскажу. Не знаете? Не знаю. Девушка отворачивается к окну. Эх, девушка.
И опять об университете, об однокурсниках, о девушках. Студенты-кавказцы говорят между собой по-русски. Может быть, они относятся к разным кавказским народностям и не знают родных языков друг друга и русский язык служит им языком межнационального общения. А может быть, им просто нравится русский язык, они очарованы его красотой, его тончайшей выразительностью, его громадными словообразовательными возможностями, и вот они поэтому говорят на этом великом языке, кто знает.
— Маменька, сердце с другой стороны, — любезно подсказала я, снова вгрызаясь в бутерброд
не вмешивалась. Я вождь. Мне не по статусу обустройством гостей и новых членов племени заниматься. Приказ отдала, а дальше сами. В общем, все были при деле. Амалия и Алкеста о чем-то шушукались, но к другим амазонкам не шли, держались при мне
Однажды ты сказала мне, что когда в жизни человека слишком много всего хорошего, это затормаживает его рост. Ты сказала, что боль необходима, ведь чтобы человеку добиться успеха, ему сначала нужно научиться преодолевать несчастья. И это то что ты делаешь…
Ты приносишь несчастья туда, где считаешь, они должны быть.
— А какая во дворе собака?
— Большая, не лохматая и мёрзкая! — выдал Тима.
— Мерзкая? — Наташа прекрасно знала, насколько Тимофей мечтает о собаках вообще, о «когда-нибудь собственной», в частности, поэтому, слово её изумило.
— Да нет же! Мёрзкая! Замёрзла она!
Он, словно зрелый арбуз, полученный после пожизненной жажды. Он, словно воздух после лет, проведенных под водой.
Он, словно жизнь.
Час “икс” настал,и время у Золушки кончилось… Вот-вот останусь без туфелек, без платьица, ещё и по тыкве могу получить
— А ты мняу нравишься! — сказал кот жеребцу. — Как тебя кличут?
— Морок. Правда, новый хозяин зовет меня «тварина», — ответил конь.
— Я Бальтазар. Друзья зовут меня Исчадие. Пойдем, познакомлю с остальными и расскажу, как испортил туфли твоему хозяину.
У него со старым антикваром оказалось так много общего. Оба беспрестанно переигрывали одну и ту же шахматную партию.
И оба, с разрывом в двадцать пять лет, остались в полном одиночестве из-за бесчинств нацистов.
Кроме них лишь очень немногие по-настоящему помнили эту эпоху.
В XXI веке, спешившем перейти наконец к чему-то другому, память об этих черных годах, которую методично обращали в пыль книги по истории, уже была готова исчезнуть окончательно.
Все помню, но отчаянно стараюсь забыть.
«- Восемнадцать тысяч .... На эти деньги можно жить...Ещё как можно!
- Смотря какие расходы ,- ответил я. - Нельзя гоняться за деньгами, нужно идти им навстречу!»
я осознала, что… любовь убить нельзя. Попытаться убить её – это как убить себя. Невозможно. Даже если тебе удастся похоронить чувства где-то глубоко в своей душе, всё равно найдётся кто-то смелый или глупый, кто однажды ковырнёт твою рану, да так, что всё потаённое вдруг обнаружится под слоями лет, мыслей и тяжких переживаний и прорвётся наружу с такой невероятной силой, что прежняя боль только умножится.
Морган понимал, что воспоминания — не драгоценности, обреченные на небытие в наглухо запертом ларце. Они яркие ленты, которые должны развеваться на ветру.
– Среди женщин всегда найдутся такие, которые будут тебя недолюбливать. Всякие завистливые ведьмы, которые пережить не смогут, что ты такая красивая!
– По-моему, зависть – ужасная вещь, – сказала Мэри.
– Может быть… и тем не менее она существует.
- Будем надеяться, что Его Величество всё-таки запретит тебе соваться в самое пекло, - честно ответил я. - Представь, как неудобно будет ездить с этим их левосторонним движением по Лондону на танках!
Когда бочка почата, всякий черт может пить из нее.
В комнате находились те же самые люди, что и вчера. Из десятка витающих в облаках пациентов кто-то играл в карты, кто-то разговаривал сам с собой, то-то смотрел в одну точку. Дежурила та же пара санитаров, что и вчера. Они сидели за своим столом и выглядели такими же скучающими, как и вчера. Телевизор в углу работал, но почти беззвучно, так что невозможно было расслышать, что говорили люди на экране.
Приди я сюда завтра через год, через десять лет, все будет примерно так же. Лица изменятся, но телевизор также будет работать сам для себя.
— Все женщины в клане Куницы умеют готовить еду?
— Да.
— И ты?
— Конечно.
— А что ты умеешь?
— Да всё то же, что и другие. Супы, жаркое, пироги, — Весеника не выдержала и засмеялась. — А зачем это тебе?
— Он не любит на кухне работать, — заложил брата обернувшийся Ансерт, и Весе стало понятно, что их разговоры с младшим внимательно слушает весь отряд.
— А чего там любить? — задал вопрос Лирс только для того, чтобы убежденно ответить: — Нечего. Все время нужно что-то резать и мешать, на минуту не отвернись, сразу пригорает.
— Ничего страшного, — успокоила княжича Весеника. — У каждого есть любимая работа и ненавистная.
Ну что мне фотоаппарат? В портрете больше души.
В моей жизни нам с отчаянием всегда было не по пути.
Не все сами прыгают, но зато все приземляются!